Что рассказала Алина
Алина не отпустила рукав. Анна дёрнула руку сильнее, но пальцы у девушки оказались unexpectedly крепкими. И тут Алина сделала совсем неожиданное — она просто заплакала. Не театрально, не навзрыд, а так, как плачут люди, которые долго держались и вдруг не выдержали. Тихо, некрасиво, с мокрым лицом и дрожащим подбородком.
— Пойдёмте… пойдёмте куда-нибудь, — Алина вытерла лицо рукавом спортивки. — Я вам всё расскажу. Здесь не могу, тут люди.
Анна хотела отказаться. Каждая клетка её тела кричала: развернись и уйди. Но что-то в глазах этой девушки — не жалость, не торжество, а именно этот самый неподдельный, жуткий страх — заставило её остаться. Они сели в кофейню на втором этаже торгового центра. Алина заказала чай, обхватила кружку обеими руками и долго молчала, глядя в окно.
— Я не его женщина, — наконец сказала она. Голос был хриплый, тихий. — Я никогда ею не была. Я сиделка. Медсестра. Нанимать меня он стал… примерно за полгода до того, как ушёл от вас.
Анна замерла с чашкой кофе у рта.
— Какая сиделка? О чём вы?
Алина тяжело вздохнула.
— У него рассеянный склероз, Анна. Диагноз поставили, когда вы ещё болели. Он случайно узнал — прошёл обследование, потому что стал чувствовать онемение в ногах. Руки. Временами падало зрение. Врачи сказали — прогрессирующая форма.
В кофейне играла какая-то тихая музыка. За соседним столиком женщина кормила ребёнка пирогом. Нормальная жизнь текла мимо, а Анна сидела и не могла пошевелиться. Кофе остывал.
— Он… что?
— Ему становилось хуже, — Алина говорила медленно, подбирая слова. — Но он видел, как вы боретесь. Как вы… как вам тяжело. И он решил, что если вы узнаете, что он тоже… что ему тоже плохо — вы не выдержите. Вы только-только начали поправляться. Он боялся, что вы сорвётесь. Что вектор вашего выздоровления сломается, если на вас навалится ещё и его… его проблема.
— Это бред, — прошептала Анна. — Он мог просто сказать мне правду.
— Мог. Но не стал. — Алина подняла на неё красные, уставшие глаза. — Я с ним работаю уже два года. Я вижу его каждый день. Он не гуляет на вечеринках. Он не путешествует. Он лежит. Ходит всё хуже. Правая нога уже почти не слушается. А он… он каждый вечер сидит и смотрит ваши фотографии в телефоне. Иногда разговаривает с ними. Я слышала через дверь.
У Анны задрожали руки. Она поставила кружку на стол, потому что кофе расплескивался.
— А та история? Про «молодую, здоровую, весёлую»? — голос Анны сорвался на крик, потом она спохватилась и зашипела. — Он сам мне это сказал! Слова в слова!
— Это был план. — Алина опустила голову. — Он придумал… отвратительную версию, чтобы вы возненавидели его. Чтобы вам было легче. Чтобы вы не ждали его, не искали, не пытались вернуться. Он хотел, чтобы вы были свободны. По-настоящему свободны. Не привязывались к больному человеку, за которым нужен уход. Он сказал мне: «Она только что выкарабкалась, я не утяну её обратно».
Мелочи, которые теперь обретали смысл
Анна сидела и вспоминала. Мелочи. Те самые дурацкие мелочи, на которые она не обращала внимания или списывала на усталость.
Как Марк в последний год стал ронять вещи. Она находила на полу кружки, телефоны, ключи. Думала — нервы, невнимательность. Как он однажды не смог завязать шнурки и просто засунул ноги в ботинки, не застёгивая. Как стал носить перчатки в доме, летом. Она спросила — «замёрз?» Он отшутился: «Руки постоянно ледяные, наверное, давление шалит». Как он вернулся с работы и сразу лёг, не раздеваясь, и проспал четыре часа на диване в прихожей. Она решила, что перерабатывает.
Как в его машине появился автомат, хотя раньше он ездил только на механике. Она тогда даже не подумала, зачем ему автомат. Теперь понятно — левая рука слабела, сцепление стало проблемой.
Алина продолжала:
— Он специально продал вашу общую машину и купил другую, чтобы вы не догадались по рулю. Он… он очень старался, чтобы ничего не выдавало. Вета правда в том, что иногда я находила его в ванной — он просто сидел на полу и плакал. Молча. Чтобы вы не слышали.
Анна сжала салфетку так, что бумага расползлась на куски.
— А что было в супермаркете? Вы… вы там тоже не случайно?
Алина покраснела.
— Нет. Не случайно. Он попросил. Он знает, что вы по субботам ходите в «Линию». Он попросил меня… «просто пройди мимо, посмотри, как она. Здоровая ли, поправилась ли». Он боялся подходить сам — думал, что вы его прогоните. А я… я не выдержала. Когда вы сказали про спать ночами не даёт… Анна, я уже полгода уговариваю ему рассказать вам всё. Он отказывается. Говорит: «Она живёт нормальной жизнью, не трогайте её».
Про собаку и про лес
Алина достала телефон, полазила в галерее и показала фото. На фото Марк сидел в инвалидном кресле на крыльце какого-то деревянного дома. Рядом — огромный, лохматый пёс, рыжий, с умными глазами. Пёс положил голову ему на колено.
— Это Боб, — Алина чуть улыбнулась. — Марк уехал за город, снял дом в деревне. Сказал — хочет тишины. Деревня, лес вокруг. Соседские мужики его приняли, помогли с крыльцом, сделали пандус. Боба ему местные отдали, щенком. Марк говорил, что это единственное живое существо, которое смотрит на него и не видит в нём калеку.
Анна смотрела на фото. Марк был неузнаваем. Худой. Седой. Бровь нахмурена, но не от злости — от боли, это было видно даже через экран телефона.
— Алина… — Анна запнулась. — А недавно он… он ходил по городу. Я видела его. Ветровка, бейсболка, нога волочит…
— Он ездил в поликлинику. Раз в месяц. Старается ходить пешком, пока ещё может. Сказал врачу: «Пока ноги ходят — буду ходить». Врач запретил ему жить одному в лесу. Сказал, это бред — выживание в лесу в его состоянии. А Марк ответил, что в городе он задыхается и что хочет… просто быть там, где никто не смотрит с сожалением.
Алина замолчала. Допила чай. Чашка давно остыла, но она машинально поднесла её к губам.
— Знаете, что самое страшное? — вдруг сказала она тихо. — Про Боба. Собака-то… она ни на шаг. Он зимой рассказывал — пошёл в лес, по нужде, снег, улица нечищенная. Упал. Ноги не встали. Боб прибежал, лёг рядом, грел его, пока Марк не смог вызвать меня по телефону. Лежали в снегу полчаса. Это была не просто собака, это была… такая преданность животных, что я потом ревела весь вечер. А он — он просто сказал: «Хорошая собака. Не то что некоторые люди».
— Это про меня? — Анна не узнала свой голос.
— Нет. — Алина посмотрела ей в глаза. — Про своих родителей. Они от него отвернулись, когда узнали диагноз. Сказали — «сам виноват, наверное, образ жизни такой». Вот и всё.
За окном кофейни начинало темнеть. Часы на стене показывали пять. Анна вдруг поняла, что уже давно не слышит музыку. Только стук своего сердца в ушах.
— Алина, — Анна положила руку на стол. — Адрес. Мне нужен адрес.
Дорога
Алина написала адрес на салфетке. Ручка дрожала, буквы выходили кривые. Анна сложила салфетку вчетверо и спрятала во внутренний карман пальто. Весь обратный путь до дома она не помнила. Очнулась уже в прихожей, стоя в расстёгнутом пальто и держа в руке пакет с мандаринами, которые так и не положила обратно в тележку.
Ночь прошла без сна. Анна лежала в темноте и смотрела в потолок. Прокручивала в голове каждое слово Алина. Каждый жест. Каждую слезу. Потом доставала салфетку и перечитывала адрес. Деревня Крюково, улица Лесная, дом 12. Два часа на машине от города.
Утром она позвонила на работу и взяла отгул. Сказала — личные дела. Начальница не стала спрашивать. Потом Анна просто сидела на кухне в халате и смотрела, как в кружке остывает чай. Потом грелка остыла. Потом солнце переместилось с одного угла стола на другой. Час дня. Она никуда не поехала.
И не поехала во вторник. И в среду.
В четверг она поймала себя на том, что набирает в поисковике «рассеянный склероз прогноз». Потом «рассеянный склероз уход». Потом закрыла ноутбук, потому что у неё перехватило горло.
В пятницу утром Анна встала, оделась, взяла ключи от машины и вышла. Без плана. Без приготовленных речей. Просто — поехала.
Крюково
Навигатор довёл до поворота с трассы, а потом сдох. «Маршрут не найден», — моргнул экран. Анна выругалась, остановилась на обочине и стала звонить Алина. Та ответила не сразу.
— Анна, вы… поехали?
— Поехала. Навигатор не работает, я не могу найти вашу Лесную.
— Ой, он там всем так делает. После моста через речку будет щит с надписью «Крюково», не пропустите. Потом по грунтовке прямо, никуда не сворачивать, минут семь. Лесная — третья улица слева. Дом двенадцать — забор зелёный, на калитке жестянка с номером. Там Боб бегает, не бойтесь, он добрый.
Анна положила телефон. Ехала медленно, осторожно. Грунтовка оказалась разбитой — после недавних дождей колея превратилась в грязное месиво. «Пежо» не нравилось. Ане тоже не нравилось.
Деревня оказалась маленькой. Чуть больше десятка домов, огороды, колодцы. Несколько бабок у одного из заборов посмотрели на машину как на инопланетный корабль. Одна крикнула:
— Вы к кому, девка?
— К Марку. Дом двенадцать.
Бабки переглянулись. Одна качнула головой.
— А, к Марку Сергеичу. Вон туда, в конец. Только аккуратнее, у него собака большая.
Зелёный забор, жестянка с номером «12». Калитка не заперта. Анна заглушила мотор и стала прислушиваться к себе. В груди было пусто. Не больно, не страшно — просто пусто. Как будто из неё вынули всё.
Она толкнула калитку.
На крыльце
Боб заметил её сразу. Огромный рыжий пёс выскочил из-за угла дома, подбежал, остановился в полуметре. Не лаял. Принюхался. Ткнулся мокрым носом в протянутую ладонь. Анна стояла и гладила его по голове, и чувствовала, как дрожат её пальцы.
— Ну, привет, Боб, — прошептала она.
Пёс вильнул хвостом и пошёл вперёд, оглядываясь — иди за мной, мол.
Дом был бревенчатый, старый, но крепкий. На крыльце — пандус из грубо сколоченных досок. У входной двери стояли резиновые сапоги, кепка и палка. Обычная деревянная палка, как у деда-соседа. Анна остановилась. Сердце застучало где-то в самом горле.
Дверь открылась. Марк.
Он стоял в дверном проёме, опираясь на косяк левой рукой. Правая висела вдоль тела. На нём была фланелевая рубашка нараспашку, под ней — тёмная футболка. Лицо худое, щёны впалые, борода — не ухоженная, а просто не тронутая неделю. Он смотрел на Анну так, будто увидел привидение.
— Аня…
Голос хриплый, тихий. Он моргнул. Потом моргнул ещё раз. Анна заметила, как дёрнулся его левый глаз — быстро, непроизвольно. Нистагм. Она читала про это ночью в четверг. Непроизвольные движения глаз. Один из симптомов.
— Привет, — сказала Анна.
И всё. Больше ничего не смогла. Она просто стояла на его крыльце и смотрела на него, а он на неё, и между ними было два шага и пять лет болезни, обмана и одиночества.
Боб сел между ними и посмотрел сначала на одного, потом на другую. Хвостом по грязи — шлёп, шлёп.
— Ты… как ты нашла? — Марк отступил назад, пропуская её внутрь. Правая нога тяжело волочилась по порогу.
— Алина, — Анна шагнула в дом. — Она всё рассказала.
Марк замер. Потом медленно закрыл глаза и прислонился затылком к стене.
— Вот же дура, — он не ругался. Он сказал это так, как говорят про человека, которому благодарны и злы одновременно. — Я же просил…
— Я знаю, что ты просил, — перебила Анна. — И мне всё равно, что ты просил.
Внутри дом был простой. Кухня, одна комната, печка. На столе — кружка с остывшим чаем, телефон экраном вниз, блины на тарелке, два съеденных, один нет. На стене — фотография. Она. Анна. Та самая, которую он сделал на море, в последний нормальный год, до всего. Она была вставлена в простую рамку, и стекло в одном углу треснуло.
Марк сел на стул. Тяжело, будто каждый сустав давался с усилием. Боб лёг у его ног.
— Аня, ты не должна была приезжать, — сказал он в пол. — Ты… ты живёшь. У тебя работа. У тебя всё хорошо. Зачем ты сюда приехала?
— А ты? — Анна сняла пальто и повесила на спинку стула. — У тебя тут хорошо?
Молчание. За окном ветер трепал ветки яблони. Где-то залаяла соседская собака. Боб поднял уши, но не двинулся с места.
— Я не хочу, чтобы ты видела меня таким, — Марк наконец поднял голову. Глаза мокрые, но он не плакал. Просто не мог плакать. — Я всё придумал не чтобы тебе тяжело было. Я придумал, чтобы ты свободно жила. Без меня. Без моей… этой… — он кивнул на свои ноги, — без вот этого всего.
— Ты решил за меня, — Анна села напротив. Кружка с чаем стояла между ними, как граница. — Ты решил, что я не справлюсь. Что я слабая. Что мне нужна красивая ложь вместо правды.
— Ты только-только поправилась! — он ударил левой рукой по столу. Кружка подпрыгнула. — Ты была худая как скелет, Аня! Ты не могла подняться по лестнице без передышки! Я не мог… я физически не мог сказать тебе, что мне тоже хана. Ты бы не вынесла.
— Откуда ты знаешь, что я бы не вынесла?
Марк не ответил. Боб ткнулся носом в его колено. Он опустил руку, машинально почесал пса за ухом. Анна смотрела на его пальцы. Левые ещё двигались. Правые — почти нет.
— Я пять лет болела, — сказала Анна тихо. — И ты был рядом каждый день. Каждый. А потом ты сам… и ты один. В этом доме. С собакой. И думаешь, что так лучше для всех?
— Думаю, что так лучше для тебя, — он не смотрел на неё.
Анна встала, подошла и взяла его за левую руку. Он дёрнулся, попытался отнять, но она держала крепко.
— Пусти, — он отвернулся.
— Не пущу.
Боб поднял голову и тихо заскулил.