— Это подпись моего отца, — сказал Лука.
Я стояла, не в силах пошевелиться. В кабинете было тихо так, что я слышала, как где-то внизу часы в холле отбивают полночь. Лука держал передо мной пожелтевший лист, и его пальцы — пальцы человека, который никогда не позволял себе дрожать на глазах у врагов, — слегка подрагивали.
— Что это? — прошептала я.
— Согласие на медицинское вмешательство. — Его голос был ровным, но в нем появилась новая, страшная пустота. — Двенадцать лет назад мне сказали, что после травмы я никогда не смогу стать отцом. А здесь стоит подпись моего отца. И рядом — сумма, переведенная на счет клиники. Не за лечение. За молчание.
Я подошла ближе. На бумаге действительно стояла размашистая подпись Сальваторе Варенны — патриарха семьи, человека, который редко повышал голос, потому что ему и не нужно было. Рядом с подписью — дата. За три дня до того, как Лука впервые услышал свой диагноз.
— Лука, — осторожно сказала я, — может, это что-то другое. Может, твой отец оплачивал…
— Эвелин. — Он посмотрел на меня, и я замолчала. — Я знаю, как выглядит финансовое соглашение. Я вырос среди таких бумаг. Это не оплата лечения. Это оплата заключения. Заключения, которое должно было сказать мне, что я бесплоден.
Я опустилась в кресло напротив его стола. Рука снова сама легла на живот, и на этот раз Лука не отвел взгляда.
— Ребенок мой, — сказал он вдруг.
Это была не вопрос. Но в его голосе было столько всего — страх, надежда, вина, — что я почувствовала, как глаза защипало.
— Да, — ответила я. — Твой. Я никогда не была ни с кем другим, Лука. Ни до тебя, ни после.
Он закрыл глаза. На мгновение мне показалось, что этот большой, сильный человек сейчас рухнет. Но он только медленно выдохнул и подошел ко мне. Опустился передо мной на колени. Положил ладонь рядом с моей рукой — не на живот, будто боялся, что ему не позволено.
— Я не сомневался в тебе, — сказал он тихо. — Я сомневался в себе. Двенадцать лет я жил с мыслью, что во мне что-то сломано. Что я неполноценный. Что я не могу дать семье продолжение. А теперь выясняется, что это была ложь. Чья-то ложь.
— Твоего отца?
— Я не знаю. — Он покачал головой. — Но узнаю.
Он поднялся, подошел к сейфу и достал еще несколько документов. Медицинская карта, старые отчеты, копии переводов. Всё это лежало в одной папке, которую он, судя по пыли на корешке, не открывал много лет.
— Двенадцать лет назад я попал в аварию, — начал он. — Ты знаешь об этом. Машину протаранил грузовик, водитель скрылся. Я очнулся в больнице. Мне сказали, что травма была тяжелой, но я выживу. А потом ко мне пришел доктор Кейн и сказал, что у меня повреждение, которое делает меня бесплодным. Навсегда. Я был молод, Эвелин. Мне было двадцать три. Я только начинал заниматься делами семьи. И я поверил.
— А твой отец?
— Он был рядом. Он держал меня за плечо и говорил, что это не конец. Что семья важнее крови. Что я смогу усыновить ребенка, если захочу. — Лука усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Он был так убедителен. Так спокоен. А теперь я вижу его подпись под согласием на процедуру, которая, возможно, и сделала меня бесплодным.
У меня перехватило дыхание.
— Ты думаешь, это не просто ложь? Ты думаешь, они что-то сделали?
— Я думаю, — сказал Лука, глядя на бумагу, — что мой отец заплатил за то, чтобы я никогда не задавал вопросов. И я собираюсь их задать.
Мы просидели в кабинете до рассвета. Лука говорил мало, но я видела, как в нем что-то меняется. Он больше не был мужчиной, который смирился с приговором. Он был наследником Варенна, который почувствовал запах крови.
К утру меня снова стошнило. Я едва успела добежать до ванной, и когда вышла, Лука стоял в дверях с полотенцем и стаканом воды.
— Тебе нужен врач, — сказал он.
— У меня уже есть один. Ты.
Он не улыбнулся.
— Настоящий врач, Эвелин. Я вызову доктора Харт. Она не связана с клиникой, где тебе ставили диагноз. И она не связана с моей семьей.
Через час в наш дом приехала женщина лет пятидесяти с усталыми, но внимательными глазами. Она осмотрела меня, сделала анализ крови, задала десятки вопросов и в конце концов села напротив нас с Лукой.
— Беременность одиннадцать-двенадцать недель, — сказала она. — Развивается нормально. У вас немного низкий гемоглобин, но это поправимо. Я рекомендую покой, нормальное питание и как можно меньше стресса.
— А что насчет моего мужа? — спросила я.
Доктор Харт посмотрела на Луку.
— Вы говорите, вам поставили диагноз бесплодия двенадцать лет назад?
— Да.
— У вас есть медицинские документы?
Лука протянул ей папку. Она изучала ее долго, хмурясь, перелистывая страницы.
— Здесь написано, что у вас была травма с повреждением сосудов, — сказала она наконец. — Но вывод о необратимом бесплодии сделан очень категорично. Слишком категорично. Без повторного обследования. Без динамики. Я не могу утверждать, что здесь есть подделка, но это заключение выглядит… поспешным.
— То есть я мог быть фертилен всё это время? — спросил Лука.
— Я бы не стала делать выводы без новых анализов. Но если вы хотите, я могу организовать обследование в независимой клинике. Анонимно.
Лука кивнул.
— Сделайте это.
Когда доктор ушла, он подошел ко мне и впервые за утро позволил себе коснуться моего живота. Его ладонь была теплой и тяжелой.
— Я хочу этого ребенка, — сказал он. — Если ты тоже хочешь.
Я положила свою руку поверх его.
— Хочу.
Он наклонился и поцеловал меня в лоб. Это было осторожно, почти благоговейно, и от этого простого жеста у меня внутри всё сжалось.
— Тогда мы будем осторожны, — сказал он. — Пока я не выясню, кто и зачем солгал мне двенадцать лет назад, никто не должен знать о беременности. Никто.
— Даже твоя семья?
— Особенно моя семья.
Я согласилась. Но у тайны в доме Варенна короткая жизнь.
Через три дня Лука настоял, чтобы я навестила маму. Он сам отвез меня в больницу, оставил охрану у двери и сказал, что будет ждать в машине. Мама выглядела лучше. Лечение, которое оплатил Лука, давало результаты. Она сидела на кровати, укрытая одеялом, и улыбалась, когда я вошла.
— Ты выглядишь уставшей, — сказала она.
— Это всё светские ужины.
— Эвелин.
Я села рядом.
— Мам, я беременна.
Ее глаза наполнились слезами. Она схватила мою руку.
— О, девочка моя. А Лука?
— Он счастлив. Правда.
— Тогда почему ты выглядишь так, будто тебя кто-то преследует?
Я не стала ей рассказывать всё. Сказала только, что в семье Луки есть сложности, что мы не хотим афишировать беременность до определенного момента. Мама слушала, кивала, но в ее взгляде было слишком много понимания.
— Будь осторожна, — сказала она. — В семьях, где много денег, много и теней.
Когда я вышла из палаты, у лифта меня ждал не охранник, а незнакомый мужчина в сером костюме. Он стоял слишком близко, и от него пахло дорогим табаком.
— Миссис Варенна, — сказал он. — Меня зовут Энцо Варенна. Я дядя вашего мужа. Мы не имели удовольствия быть представленными.
Я отступила на шаг.
— Лука не говорил, что вы будете здесь.
— Лука много чего не говорит. — Он улыбнулся, но глаза остались холодными. — Я слышал, вы недавно почувствовали себя плохо на семейном ужине. Надеюсь, ничего серьезного?
— Просто несварение.
— Конечно. — Он посмотрел на мой живот. Всего на секунду. Но этого хватило. — Передайте Луке, что совет ждет его отчета по северным перевозкам. И что семья… наблюдает.
Он ушел раньше, чем подоспел мой охранник. Я стояла, вцепившись в сумочку, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.
В машине я рассказала Луке. Его лицо потемнело.
— Энцо, — сказал он. — Мой дядя. Он всегда был вторым. Всегда ждал, когда отец ослабнет.
— Он смотрел на мой живот.
Лука резко повернул голову.
— Ты уверена?
— Не знаю. Может, мне показалось. Но он знал, что я плохо себя чувствовала на ужине. Откуда?
— Кто-то из гостей рассказал. Или официант. Или кто-то в доме. — Лука сжал руль. — В нашем доме есть уши.
В ту ночь он приставил ко мне двух новых телохранителей. Один стоял у двери спальни, второй — у лестницы. Я чувствовала себя пленницей, но когда сказала об этом Луке, он только покачал головой.
— Ты не пленница. Ты моя жена. И ты носишь моего ребенка. Я не позволю никому причинить тебе вред.
— А если это твой отец?
Он долго молчал.
— Тогда я спрошу у него лично.
На следующий день Лука собрал семейный совет. Я настояла на том, чтобы присутствовать. Он не хотел, но я сказала, что если он прячет меня, то этим только подтвердит подозрения. В большом зале собрались люди, которых я раньше видела только на фотографиях в газетах: юристы, советники, кузены, дядя Энцо и, конечно, Сальваторе Варенна.
Отец Луки сидел во главе стола. Ему было за шестьдесят, но он выглядел как человек, который никогда не позволял возрасту взять верх. Седые волосы, темные глаза, тяжелые руки. Когда мы вошли, он улыбнулся.
— Лука. Эвелин. Рад, что вы присоединились.
Лука не сел. Он положил папку на стол и открыл ее.
— Отец, — сказал он, — объясни мне, что это.
В зале стало тихо. Сальваторе посмотрел на бумаги, и его улыбка не исчезла, но что-то в ней изменилось. Она стала жестче.
— Где ты это взял?
— В своем сейфе. Где ты оставил это двенадцать лет назад.
— Лука, это не место для семейных разговоров.
— Это место для правды. — Лука наклонился над столом. — Ты заплатил клинике, чтобы мне сказали, что я бесплоден. Почему?
Энцо подался вперед, но Сальваторе поднял руку, и он замер.
— Я не платил за ложь, — сказал патриарх. — Я платил за лечение.
— Здесь написано «согласие на процедуру». Какую процедуру?
— Ту, которая должна была спасти тебе жизнь.
Лука усмехнулся.
— Я был в сознании. Я помню всё. Мне не делали никакой процедуры, кроме перевязок и капельниц.
Сальваторе смотрел на него долго. Потом перевел взгляд на меня. И в этом взгляде было столько ненависти, что я involuntarily положила руку на живот.
— Ты рассказала ему? — спросил он у меня.
— О чем? — ответила я.
— О ребенке.
Зал взорвался шепотом. Лука шагнул вперед, заслоняя меня.
— Оставь ее в покое.
— Ты сам не понимаешь, что она сделала, — сказал Сальваторе. — Ты не можешь иметь детей, Лука. Это доказано. А она беременна. Ты понимаешь, что это значит?
— Это значит, что ты лгал мне двенадцать лет.
— Это значит, что она тебя обманула!
— Нет. — Лука покачал головой. — Это значит, что ты боишься.
Сальваторе медленно поднялся. В зале было человек двадцать, но никто не двинулся с места.
— Я боялся за тебя, — сказал он. — За семью. Ты был молод, горяч. Ты хотел жениться на дочери Д’Анджело, а потом бросил ее ради… — Он посмотрел на меня. — Ради сделки.
— Я женился на Эвелин по контракту, который ты одобрил.
— Потому что думал, что ты не сможешь иметь наследников. Брак без детей — это союз, а не династия. А теперь она носит ребенка, и ты веришь, что это твой.
Лука ударил ладонью по столу. Бокалы звякнули.
— Хватит.
— Ты хочешь правду? — Сальваторе обошел стол. — Хорошо. Двенадцать лет назад я узнал, что после аварии у тебя остался шанс. Один шанс из ста. Врачи сказали, что вероятность ничтожна. Я решил, что лучше сказать тебе, что шансов нет вовсе, чем позволить тебе цепляться за призрачную надежду и рисковать собой. Я заплатил доктору Кейну, чтобы он дал тебе окончательное заключение. Но я не заставлял тебя стерилизовать. Я не делал ничего, что отняло бы у тебя возможность иметь детей. Только сказал, что не можешь.
— Ты лгал.
— Я защищал.
— Ты отнял у меня двенадцать лет.
— Я дал тебе империю.
Лука покачал головой.
— Ты дал мне клетку.
В этот момент Энцо тихо сказал:
— Сальваторе, может быть, Лука прав. Если ребенок действительно его, то это меняет всё.
Сальваторе резко обернулся к брату.
— Не вмешивайся.
— Но совет должен знать, — продолжил Энцо. — Если у Луки будет наследник, то по уставу он получает право на северный маршрут. А это значит, что твой голос, Сальваторе, больше не решающий.
Вот оно. Я наконец поняла, почему дядя Энцо так внимательно смотрел на мой живот в больнице. Ребенок Луки — не просто ребенок. Это политический инструмент. Наследник, который меняет баланс власти в семье.
Сальваторе посмотрел на брата так, будто впервые увидел его настоящим.
— Ты.
— Что я?
— Это ты навел меня на мысль о клинике. Ты сказал, что Лука слишком рискует. Ты принес мне бумаги.
Энцо не отвел взгляда.
— Я предложил решение. Ты его принял.
В зале стало так тихо, что я услышала, как под потолком гудит кондиционер.
Лука медленно повернулся к дяде.
— Ты знал, что я не бесплоден?
— Я знал, что шанс есть, — сказал Энцо. — Но я не знал, что ты им воспользуешься. Ты сам говорил, что не хочешь детей.
— Я говорил это, потому что мне сказали, что не могу.
— А теперь можешь. — Энцо улыбнулся. — Поздравляю, Лука. У тебя есть наследник. И у семьи есть новый вопрос: кто будет контролировать его будущее?
Сальваторе сделал шаг к брату, но Лука встал между ними.
— Довольно.
Он повернулся к отцу.
— Ты лгал мне. Ты заплатил врачу. Ты позволил мне двенадцать лет думать, что я сломан. Я не знаю, смогу ли когда-нибудь тебя простить. Но сейчас я не буду разбирать семью на части. Сначала я найду доктора Кейна. Он жив?
Сальваторе отвел взгляд.
— Я не знаю.
— Ты платил ему. Ты должен знать.
— Он исчез через год после того, как дал заключение. Я больше не искал его.
Лука кивнул, будто ожидал этого.
— Тогда я найду сам.
Он взял папку и взял меня за руку. Мы вышли из зала под тихий шепот двадцати человек. Я чувствовала их взгляды на спине. Особенно взгляд Энцо.
Дома Лука заперся в кабинете с двумя своими людьми. Я не слышала, о чем они говорили, но когда он вышел, его лицо было мрачным.
— Доктор Кейн жив, — сказал он. — Он в доме престарелых в Вермонте. Под чужим именем. Мои люди нашли его через страховые выплаты.
— Ты поедешь к нему?
— Мы поедем.
— Лука, я беременна.
— Именно поэтому ты должна быть рядом. Я хочу, чтобы ты услышала всё сама. И чтобы он увидел тебя. Увидел, что его ложь не сработала.
Мы выехали на следующее утро. Дорога до Вермонта заняла четыре часа. Дом престарелых стоял на окраине маленького городка, окруженный соснами. Нас встретила медсестра, которая долго не хотела пускать нас без записи, пока Лука не назвал имя.
— Мистер Кейн не принимает посетителей, — сказала она.
— Он примет меня.
Через десять минут нас провели в комнату в конце коридора. У окна сидел старик с тонкими руками и пустым взглядом. Когда он увидел Луку, его лицо дернулось.
— Я знал, что ты придешь, — сказал он.
— Тогда вы знаете, зачем я здесь.
Доктор Кейн посмотрел на меня. Потом на мой живот. И вдруг заплакал. Это было некрасиво, старчески, с всхлипами и дрожащими плечами.
— Простите меня, — сказал он. — Я не хотел. Мне приказали.
— Кто? — спросил Лука.
— Ваш отец. И его брат. Они пришли ко мне вдвоем. Сказали, что если я не подпишу заключение, я потеряю лицензию. А может, и больше. Я был должником. У меня были долги. Они предложили деньги. Я согласился.
— Что именно вы подписали?
— Заключение о необратимом бесплодии. Но это была ложь. Травма была серьезной, да. Но не окончательной. Я не проводил полного обследования. Я даже не был уверен, что вы не сможете иметь детей. Я просто написал то, что они хотели.
Лука стоял неподвижно.
— Вы понимаете, что сделали?
— Понимаю. — Старик вытер слезы. — Я думал о своей семье. О своей жизни. Я был слаб.
— А моя жизнь? — Голос Луки сорвался. — Вы отняли у меня двенадцать лет. Я мог бы иметь детей раньше. Я мог бы жить иначе.
— Я знаю. И я жалею. Но у меня есть кое-что для вас. — Доктор Кейн потянулся к тумбочке и достал конверт. — Здесь письмо. Я написал его пять лет назад, когда понял, что не смогу умереть спокойно. Я не знал, куда вас отправить. Но я знал, что однажды вы найдете меня.
Лука взял конверт. Внутри был пожелтевший листок с неровными строками.
«Лука Варенна. Если вы читаете это, значит, вы нашли меня. Я хочу, чтобы вы знали: ваш отец не просто хотел скрыть шанс на отцовство. Он хотел, чтобы вы никогда не узнали, кто вы на самом деле».
Лука поднял глаза на старика.
— Что это значит?
— Я не знаю всех деталей, — сказал доктор Кейн. — Но однажды я слышал разговор Сальваторе и Энцо. Они говорили о вашем биологическом отце. И это был не Сальваторе.
Мир вокруг меня качнулся.
— Что? — прошептал Лука.
— Ваш биологический отец — брат Сальваторе. Его звали Маттео. Он умер, когда вам было два года. Сальваторе взял вас в свою семью и воспитал как сына. Но по семейному уставу Варенна, если у Маттео был сын, именно он, а не сын Сальваторе, должен был унаследовать северный маршрут. Сальваторе не хотел терять власть. Поэтому он скрыл твое происхождение. А когда ты вырос и начал задавать вопросы, он решил, что бесплодие — идеальный способ удержать тебя под контролем. Без наследников ты никогда не стал бы угрозой для его линии.
Лука медленно опустился на стул.
— Я не его сын.
— Биологически — нет. Но он воспитал вас. Он дал вам имя. Он сделал вас наследником. Но он же и украл у вас правду.
Я подошла и взяла Луку за руку. Он сжал мои пальцы так сильно, что стало больно, но я не отняла.
— Нам нужно уходить, — сказала я.
— Да. — Лука поднялся. — Спасибо, доктор. Вы ответили на вопросы, которые я даже не знал, что должен задать.
Старик кивнул.
— Будьте осторожны. Энцо знает больше, чем говорит. И он всегда хотел северный маршрут.
Когда мы вышли на улицу, Лука остановился у машины и несколько минут просто дышал холодным воздухом.
— Я не сын Сальваторе, — сказал он.
— Ты — Лука Варенна. Это не меняется.
— Меняется всё. Если это правда, то мой отец — Маттео. Я даже не помню его.
— Мы найдем правду. Вместе.
Он посмотрел на меня.
— Ты не боишься?
— Боюсь, — честно сказала я. — Но не тебя. И не нас. Я боюсь их.
— Я тоже.
Мы вернулись в Бостон к вечеру. В доме нас ждал сюрприз: Энцо Варенна сидел в гостиной, пил виски и листал наш семейный альбом.
— Добро пожаловать домой, — сказал он.
Лука загородил меня собой.
— Как ты вошел?
— У меня есть ключи. Я твой дядя, забыл?
— Ты больше не войдешь в этот дом без приглашения.
— Не будь грубым, Лука. Я пришел поговорить. О твоем будущем. И о будущем ребенка.
— Убирайся.
Энцо поставил бокал.
— Я знаю, что вы были у Кейна. Он рассказал вам про Маттео? Отлично. Это упрощает дело.
Лука напрягся.
— Ты знал.
— Конечно, знал. Я был там, когда Сальваторе решал, что с тобой делать. Я предложил компромисс. Он согласился.
— Компромисс?
— Ты остаешься наследником. Но без детей. Пока Сальваторе жив, ты не можешь претендовать на северный маршрут. А после его смерти совет решает, кто достоин. Я был уверен, что это буду я. Но теперь… — Он посмотрел на меня. — Теперь у тебя будет ребенок. И всё меняется.
— Что ты хочешь?
— Я хочу, чтобы ты отказался от северного маршрута. Добровольно. Письменно. В обмен на это я не буду оспаривать твое происхождение и помогу тебе сохранить остальное. Ты останешься главой охранных компаний и отелей. Но перевозки — мои.
— А если я откажусь?
— Тогда я расскажу совету, что ты не сын Сальваторе. Что ты незаконно занимаешь место наследника. И что твоя жена беременна от неизвестного мужчины, потому что ты бесплоден.
— Это ложь, — сказала я.
— В политике ложь не имеет значения. Значение имеет то, что скажут люди. — Энцо поднялся. — Подумай до конца недели, Лука. Это щедрое предложение.
Он ушел. Лука стоял, сжав кулаки, и я видела, как в нем борется ярость и расчет.
— Он блефует, — сказала я.
— Нет. Он именно тот человек, который сделает всё, что сказал. — Лука повернулся ко мне. — Но я знаю его слабость. Энцо любит деньги больше власти. А северный маршрут приносит не только деньги. Он приносит контроль над портом. Если я покажу совету, что Энцо годами скрывал доходы от семьи, они не поверят ему.
— У тебя есть доказательства?
— Я найду.
Следующие дни Лука почти не спал. Он встречался с людьми, проверял документы, звонил в порты. Я старалась не мешать, но каждый вечер он приходил ко мне, садился рядом и клал голову мне на колени. Иногда просто молчал.
— Ты будешь хорошим отцом, — сказала я однажды.
Он поднял на меня глаза.
— Откуда ты знаешь?
— Ты остался со мной в ту ночь, когда маме стало плохо. Ты помнишь, какой чай я люблю. Ты защищаешь меня от собственной семьи. Этого достаточно.
— А если я стану таким же, как он?
— Не станешь. Потому что ты знаешь, каково это — когда тебе лгут.
Он притянул меня к себе и поцеловал. На этот раз не осторожно, а крепко, будто пытался удержать нас обоих на краю.
К концу недели Лука созвал совет. На этот раз зал был полон. Сальваторе сидел во главе, Энцо — по правую руку. Лука встал и положил на стол две папки.
— Прежде чем мы начнем, — сказал он, — я хочу показать вам документы. Это выписки по счетам, которые мой дядя Энцо открыл в течение последних десяти лет. На них поступило более двенадцати миллионов долларов из портовых сборов, которые не были отражены в отчетах семьи. Эти деньги не пошли ни на охрану, ни на логистику. Они осели на личных счетах.
Энцо вскочил.
— Это подделка!
— Это банковские выписки, заверенные независимым аудитором. Я позаботился о том, чтобы копии были у каждого члена совета.
В зале поднялся шум. Сальваторе смотрел на брата с растущим отвращением.
— Энцо, это правда?
— Сальваторе, послушай…
— Это правда?
Энцо замолчал. И в этой тишине Лука продолжил:
— Кроме того, я хочу, чтобы совет знал правду о моем происхождении. Я не сын Сальваторе Варенны. Я сын его брата Маттео. Сальваторе скрыл это, чтобы удержать северный маршрут. Доктор Кейн подтвердил это под протокол. А еще он подтвердил, что мой диагноз бесплодия был ложью, оплаченной моим дядей и моим… — он сделал паузу, — человеком, которого я называл отцом.
Сальваторе медленно поднялся.
— Лука, я растил тебя как сына.
— Ты растил меня как заложника. Но это уже не важно. Важно то, что совет должен решить: кто будет управлять северным маршрутом.
Голосование было быстрым. Большинство поддержало Луку. Энцо лишили права голоса и потребовали вернуть деньги. Сальваторе отстранили от управления до окончания расследования. Когда совет закончился, Лука вышел из зала, и я ждала его в коридоре.
— Всё? — спросила я.
— Нет. — Он обнял меня. — Но главное сделано. Теперь я могу быть уверен, что ты и ребенок в безопасности.
— Энцо так просто не сдастся.
— Знаю. Поэтому я нанял новых людей. И перевез твою маму в клинику под охраной.
Я посмотрела на него.
— Ты сделал это, не спросив меня?
— Прости. Я не хотел тебя тревожить. Но я не могу рисковать.
Я вздохнула. Злиться на него было бесполезно. Он делал то, что считал правильным.
— Ладно. Но в следующий раз говори мне.
— Обещаю.
Через месяц всё успокоилось. Энцо исчез из Бостона. Говорили, что он уехал в Европу. Сальваторе перестал появляться на семейных обедах. Лука стал главой семьи — не только по имени, но и по праву. А я начала чувствовать себя лучше. Токсикоз отступил, живот округлился, и однажды утром Лука поймал меня на кухне, когда я пыталась достать с верхней полки банку с медом.
— Тебе нельзя тянуться, — сказал он.
— Я беременна, а не больна.
— Ты беременна. Это значит, что я имею право волноваться.
Он достал мед и поставил на стол. Потом опустился на колени и поцеловал мой живот.
— Привет, — сказал он тихо. — Я твой папа. Я не всегда буду идеальным. Но я обещаю, что никто не солжет тебе так, как солгали мне.
Я погладила его по волосам.
— Он тебя слышит.
— Думаешь?
— Думаю, ему нравится.
Лука улыбнулся — той самой искренней улыбкой, которую я так редко видела в начале. Сейчас она появлялась всё чаще.
Однажды вечером мы сидели на террасе. Бостон горел огнями, а я думала о том, как странно всё сложилось. Я вышла замуж за человека, которого боялась. Я думала, что продала свою свободу за лечение матери. А вместо этого нашла любовь, семью и тайну, которая чуть не разрушила всё.
— О чем ты думаешь? — спросил Лука.
— О том, что через пять месяцев у нас будет ребенок.
— Ты боишься?
— Немного.
— Я тоже. — Он взял мою руку. — Но я больше не боюсь, что не смогу стать отцом. Я боюсь, что не смогу быть достаточно хорошим.
— Будешь.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что ты уже хороший. Ты защищаешь тех, кого любишь. И ты не боишься признавать свои ошибки.
Он поцеловал мою ладонь.
— Я люблю тебя, Эвелин.
— Я тоже тебя люблю.
Это было первое признание, произнесенное вслух. И хотя мы оба знали, что чувства появились гораздо раньше, в тот вечер они наконец обрели слова.
Через два месяца родился наш сын. Лука был рядом всё время. Он держал меня за руку, когда было больно, и когда врач положил ребенка ему на грудь, заплакал. Мой сильный, страшный мафиозный муж плакал, глядя на маленькое существо с темными волосами и упрямым подбородком.
— Он похож на тебя, — сказала я.
— Нет, на тебя.
— Лука.
— Хорошо. На нас обоих.
Мы назвали его Маттео. В честь его настоящего деда. Сальваторе, узнав об этом, ничего не сказал. Но через неделю на пороге нашего дома появилась коробка с детскими вещами и запиской: «Прости меня, если сможешь».
Лука прочитал записку и положил ее в ящик стола. Он не ответил. Но и не выбросил.
— Когда-нибудь? — спросила я.
— Может быть. Не сейчас.
Я кивнула. Некоторые раны требуют времени. Некоторые — целой жизни.
А Энцо мы больше не видели. Говорили, что он пытался провернуть какую-то сделку в Европе и потерял всё. Может, это было правдой. Может, Лука приложил руку. Я не спрашивала. В семье Варенна не все вопросы нуждаются в ответах.
Я часто думаю о той ночи, когда стояла перед Лукой в кабинете и не могла найти слова. Тогда мне казалось, что мой мир рушится. А на самом деле он только начинал собираться заново.
Меня зовут Эвелин Варенна. Мне двадцать семь лет. Я жена наследника — теперь уже главы — одного из самых грозных кланов Бостона. У меня есть сын, муж, который любит меня, и мама, которая поправилась.
И если однажды мой сын спросит, как я познакомилась с его отцом, я расскажу ему правду. Что иногда самое страшное предложение в жизни оказывается началом самого важного пути. Что ложь может длиться двенадцать лет, но правда всё равно найдет выход. И что любовь — даже в мире, где всё решают деньги и власть, — иногда рождается из простого человеческого тепла.
А еще я расскажу ему, что его отец однажды встал на колени перед беременной женщиной и пообещал, что никто и никогда не солжет их ребенку так, как солгали ему.
И это обещание Лука Варенна сдержал.