Правая нога стояла как чугунная гиря. Варвара перенесла на неё вес, и колено тотчас прострелило тупой, горячей болью. Пальцы левой руки вцепились в березовый кол так, что побелели костяшки. Она сделала шаг — вернее, не шаг, а неуклюжий перевал через себя, волоча правую ступню по влажной земле. Носок ботинка зарылся в борозду, и Варвара качнулась вперёд, едва не клюнув носом в чернозём.
— Стой! — рявкнула она сама на себя. — Стой, дура. Не спеши.
Она выпрямилась, вытерла левой рукой пот со лба. Солнце уже поднялось выше тайги, и роса начала сохнуть, но в низине у забора всё ещё тянуло холодом. Варвара посмотрела на длинный ряд кольев, уходящих в глубь огорода. Тридцать метров. Двадцать шагов туда, двадцать обратно. Всего-то. В городе она за день по бухгалтерии наматывала по кабинету не меньше километра. Но там был линолеум, ровный и гладкий, а здесь — жирная, податливая земля, которая не держала ни трость, ни ногу.
Она перехватила руку на следующий кол, подтянула правую ногу, поставила её ровнее. Потом ещё раз. И ещё.
К третьему колу Варвара дышала так, будто тащила на плечах мешок с картошкой. К пятому — поняла, что если остановится, то уже не пойдёт. К седьмому — сдалась и села прямо в борозду, свесив бесполезную правую руку на колено.
— Ну и ладно, — прошептала она. — Ну и пусть.
Слёз не было. Была только злая, сухая пустота где-то под грудиной.
Она сидела так минут десять, глядя, как по меже деловито снуют муравьи. Потом левой рукой подтащила к себе ведро с семенной картошкой. Клубни были мелкие, но крепкие, с плотной кожурой и тёмными глазками. Варвара взяла один, положила на ладонь, сжала правую кисть. Пальцы почти не слушались, но она всё равно давила, мяла, катала клубень между ладонями, пока в правом предплечье не появилась противная ноющая боль.
— Работай, — приказала она руке. — Работай, скотина.
Рука не отвечала. Пальцы оставались полусогнутыми, как когти. Но Варвара упрямо продолжала катать картофелину, пока не почувствовала, что пальцы чуть-чуть, на миллиметр, но разогнулись. Может, показалось. Может, просто рука распарилась от тепла. Но она вцепилась в эту малость, как в спасительную соломинку.
К обеду она посадила первую борозду. Не всю — только половину. Двадцать лунок. Каждую она выкапывала левой рукой, подгребая землю к себе, каждую закладывала клубнем и заравнивала ладонью. Правая рука помогала мало, но Варвара заставляла её хотя бы придерживать ведро.
Когда она доковыляла до крыльца, всё тело гудело. Мокрый халат лип к спине, колени саднило, а правая ступня распухла и не влезала в ботинок. Варвара стянула его, посмотрела на синевато-багровую лодыжку и длинно, беззвучно выругалась.
В сенях её ждал Степан Егорович. Он сидел на низкой скамейке у кадки с водой и чистил сапоги. Услышав скрип двери, поднял голову, оглядел её с головы до ног и коротко хмыкнул.
— Полборозды?
— Половину, — прохрипела Варвара.
— Мало.
— Иди ты, Егорыч.
— И пойду. — Он встал, вытер руки о портки. — Завтра с утра чтоб вышла. Не в шесть, а в пять. Пока роса — земля мягче. И ботинок этот сними. В нём ты себе ногу до кости сотрёшь. Надень отцовы сапоги, они широкие. И портянки намотай. Не барышня.
Варвара хотела огрызнуться, но сил не осталось. Она только кивнула.
Ночь прошла в полубреду. Правая нога ныла так, что Варвара просыпалась от каждого шороха. Она лежала на старом отцовском диване, укрытая двумя одеялами, и слушала, как за окном шумит ветер. Дом поскрипывал, будто жаловался на старость. В углу, под образами, висела фотография матери — молодой, с косынкой на голове, с двумя вёдрами на коромысле. Варвара смотрела на неё в темноте и шептала:
— Ну что, мам? Помогает твоя земля? Или ты мне сказки рассказывала?
Мать не отвечала. Только смотрела с фотографии строго и спокойно, как смотрела при жизни.
Утром Варвара вышла в огород в отцовских сапогах. Они были велики размера на два, и она набила носки газетами. Портянки она так и не освоила — намотала как попало, и левая нога сразу же начала натирать. Но правая ступня в широком голенище чувствовала себя лучше.
Степан уже ждал у межи. Он принёс ещё десяток кольев и второй моток верёвки.
— Вчерашние кривые, — сказал он, кивая на ряд. — Сегодня ровнее ставь. И не держись за верёвку, она скользит. Держись за кол. Верёвка — для страховки, кол — для опоры.
Он вбил новые колья, натянул верёвку ниже, на уровне Варвариного бедра, и ушёл. Варвара осталась одна.
Второй день был хуже первого. Мышцы, отвыкшие от работы, болели так, будто по ним проехали трактором. Каждый шаг отдавался в спине, в шее, даже в зубах. Но Варвара упрямо шла от кола к колу, наклонялась, левой рукой выгребала землю, бросала клубень, заравнивала. К обеду она посадила ещё две борозды. К вечеру — третью.
На четвёртый день она упала. Правая нога подвернулась на комке земли, и Варвара рухнула между кольями, сильно ударившись плечом. В глазах потемнело. Она лежала, уткнувшись лицом в борозду, и чувствовала, как земля пахнет сыростью, гнилью и чем-то ещё — тёплым, живым. Пахнет домом.
— Ты чего разлеглася? — раздался над головой голос Степана.
Варвара не слышала, как он подошёл. Старик стоял, опираясь на лопату, и смотрел на неё без всякого сочувствия.
— Отдохнуть прилегла, — прошипела Варвара, пытаясь подняться. — Дай минуту.
— Минута — это в городе. Здесь минута — это воронам обед. Вставай.
— Не могу.
— Можешь. Ты вон уже три борозды прошла. Значит, можешь.
Варвара стиснула зубы, ухватилась за кол, подтянулась. Правая рука сорвалась, и она снова ткнулась лицом в землю. Степан не двинулся с места.
— Не жалей себя, — сказал он ровно. — Жалость — она как вода в сапоге. Пока не выльешь — идти не сможешь.
И ушёл.
Варвара вылила. То есть сначала она завыла в голос, прямо в борозду, как баба на похоронах, потому что сил больше не было. Потом вытерла лицо, испачканное чернозёмом, и встала. С третьей попытки. И пошла дальше.
К концу мая огород был засажен. Десять соток — картошка, свёкла, морковь, грядки с луком и чесноком, даже несколько кустов помидоров под старыми дугами. Варвара сама не заметила, как втянулась. Каждое утро она выходила в пять, держась за колья, и до обеда работала. Потом отдыхала час, лежа на диване с закрытыми глазами, и снова шла — полоть, рыхлить, поливать из ведра.
Правая рука постепенно начала слушаться. Сначала она могла только придерживать ведро. Потом — сжимать черенок тяпки. Потом — выдёргивать сорняки. Это было неловко, медленно, иногда больно, но Варвара упрямо делала всё левой, а правую заставляла помогать. К концу июня она уже могла завязать шнурок на ботинке. Правда, с третьего раза и с матом.
В июне приехала фельдшер Клава — молодая женщина с усталыми глазами и вечным чемоданчиком в руке. Она осмотрела Варвару, измерила давление, послушала сердце и долго молчала.
— Варвара Михайловна, вы что, правда в огороде работаете? — спросила она наконец.
— А что, не видно?
— Видно. — Клава покачала головой. — У вас давление как у космонавта, конечно, но мышцы… Я не понимаю. У вас же был обширный инсульт. Правая сторона. Вы должны были… — Она запнулась.
— Лежать и ждать, пока меня сын в богадельню сдаст? — усмехнулась Варвара. — Спасибо, наслушалась.
— Я не про то. Просто… не положено так. Не по учебнику.
— А ты учебник в землю закопай, — сказала Варвара. — И мне не мешай.
Клава уехала, но через неделю вернулась с тонометром и ещё какими-то бумагами. Она долго расспрашивала Варвару, что та делает, как двигается, как спит. Потом записала что-то в блокнот и сказала:
— Я в райбольницу напишу. Пусть посмотрят. Это… интересный случай.
— Интересный, — фыркнула Варвара. — Я им не кролик.
Но Клава всё равно написала.
В деревне про Варвару заговорили. Сначала шёпотом, у колодца, с жалостью и любопытством: мол, приехала городская, полудохлая, сын бросил, теперь ползает по огороду, как крот. Потом жалость сменилась удивлением. Варвара ходила. Медленно, с тростью, но ходила. Сама доносила воду из колодца. Сама топила печь. Сама пекла хлеб.
Баба Нюра, соседка через два дома, сначала приходила «проведать», а на самом деле посмотреть, не померла ли. Потом стала заходить просто так — посидеть на крыльце, попить чаю с мятой. Она приносила новости: кто в райцентре женился, кто уехал, кто спился. Варвара слушала вполуха, но ей было приятно, что в доме снова звучат голоса.
— А сын-то твой, — сказала как-то баба Нюра, — не звонит?
— Звонит, — сухо ответила Варвара. — Раз в месяц. Спрашивает, не передумала ли.
— А ты?
— А я не передумала.
Игорь действительно звонил. Раз в месяц, по воскресеньям, ровно в семь вечера. Голос у него был деловой, отстранённый, будто он говорил с клиентом. Спрашивал про здоровье, про документы, про квартиру. Варвара отвечала коротко. Иногда они молчали по полминуты, слушая треск в трубке.
— Мам, ну сколько можно? — сказал он в июле. — Ты там одна, без помощи. Мы с Мариной не можем так жить. Нам нужно решать вопрос с квартирой. Ты понимаешь, что мы не можем её сдавать, пока ты не подпишешь доверенность? Марина на последнем месяце, нам нужны деньги.
— Я тебе не мешаю, — сказала Варвара. — Живите.
— Ты не понимаешь! Ты вообще не понимаешь, что ты с нами делаешь!
— Я всё понимаю, Игореша. — Варвара закрыла глаза. — Ты хочешь, чтобы я умерла и оставила тебе квартиру. А я пока не собираюсь.
В трубке стало тихо. Потом Игорь сказал:
— Это жестоко.
— А ты не жестоко? — спросила Варвара. — Ты меня в пансионат сдал и уехал. Даже не обернулся. Я тебе не чемодан, чтобы меня сдать.
Он бросил трубку.
Варвара постояла с телефоном в руке, потом положила его на стол и вышла в огород. Там было тихо, тепло, пахло укропом и землёй. Она присела на скамейку, которую Степан сколотил из старых досок, и долго смотрела на грядки. Помидоры уже наливались, картофельная ботва стояла зелёной стеной, свёкла топорщила тёмно-красные листья.
— Ну и пусть, — сказала она вслух. — Ну и пусть.
В августе пришла беда. Варвара полезла на чердак за старым корытом, оступилась на шаткой лестнице и упала. На этот раз ударилась сильно — головой о притолоку, так, что искры из глаз посыпались. Она лежала в сенях, на холодном полу, и чувствовала, как по шее течёт что-то тёплое. Кровь.
Первой мыслью было: «Вот и всё. Дожилась». Второй: «Степан придёт, увидит, вызовет скорую». Третьей: «Нет. Не хочу, чтобы он меня такой видел».
Варвара подтянулась на левой руке, села. Голова кружилась, тошнило. Она доползла до кухни, намочила полотенце, приложила к голове. Потом села на табурет и просидела так часа два, пока кровь не остановилась.
Вечером пришёл Степан. Посмотрел на её бледное лицо, на окровавленное полотенце, на разбитую губу.
— На чердак лазила?
— Лазила.
— Дура.
— Сама знаю.
Он молча сходил за своей аптечкой, обработал ей ссадину, заклеил пластырем. Потом сел напротив, сложил руки на коленях.
— Ты это брось, — сказал он тихо. — Если уж помирать собралась, то не так. Не на чердаке. И не одна.
Варвара посмотрела на него. Впервые за всё время в его глазах не было привычной суровости. Было что-то другое — усталое, человеческое.
— А ты-то чего? — спросила она. — Тебе-то какая печаль?
Степан долго молчал.
— У меня жена умерла, — сказал он наконец. — Пять лет назад. Рак. Я её сам выхаживал, до последнего. А сын мой в городе. Приехал только на похороны. Потом звонил два раза. Говорит, работа, семья, некогда. Я его не виню. Молодой, глупый. Но с тех пор я в этом доме один. И ты одна. Вот и вся печаль.
Варвара отвернулась, чтобы не показать слёз.
— Ладно, — сказала она. — Больше не полезу на чердак.
— Вот и хорошо.
С этого дня они стали обедать вместе. Степан приносил из своего огорода огурцы, Варвара варила щи. Они сидели на крыльце, ели из одной миски, молчали или говорили о ерунде — о дожде, о картошке, о том, что в райцентре снова подорожал сахар. Это было не то, что любовь. Это было что-то другое. Тихое, надёжное, как старая печь.
В сентябре пришла пора копать картошку. Варвара вышла в огород с лопатой. Правая рука уже держала черенок уверенно, хотя иногда ещё срывалась. Она копала медленно, по одной лунке, наклонялась, поднимала клубни, складывала в ведро. Земля была тяжёлая, влажная, и каждый клубень казался ей маленьким трофеем.
К обеду она накопала два ведра. К вечеру — пять. Спина не разгибалась, руки дрожали, но Варвара смотрела на гору картошки под навесом и улыбалась. Впервые за год она улыбалась по-настоящему.
— Ну что, мам? — сказала она, глядя на фотографию. — Урожай.
В октябре она съездила в райцентр. Сама. На автобусе. Дошла до остановки, дождалась рейса, доехала, зашла в сберкассу, оплатила свет, купила хлеба и сахара. Никто ей не помогал. Она всё сделала сама.
В автобусе на обратном пути она сидела у окна и смотрела на поля, на перелески, на серое небо. Рядом сидела молодая женщина с ребёнком. Ребёнок капризничал, мать устала. Варвара достала из сумки конфету, протянула малышу. Он взял, заулыбался. Мать сказала спасибо.
Варвара кивнула и подумала: «А ведь я ещё могу кому-то помочь. Значит, живая».
В ноябре выпал снег. Варвара истопила печь, наварила щей, напекла пирогов с капустой. Дом прогрелся, запахло хлебом и дымом. Она сидела у окна, пила чай с мятой и смотрела, как за окном кружатся снежинки.
В дверь постучали.
Варвара поднялась, опираясь на трость. Открыла.
На пороге стоял Игорь. В пальто, с дорожной сумкой, с осунувшимся лицом. За ним, чуть поодаль, стояла Марина — с большим животом, в пуховике, с красными от холода щеками.
Игорь смотрел на мать и не мог вымолвить ни слова. Он ожидал увидеть её лежащей, беспомощной, в грязной рубахе, с пролежнями, с потухшими глазами. Он готовился к этому. Он даже привёз документы на подпись — нотариус ждал в райцентре.
А перед ним стояла женщина в чистом фартуке, с седыми, аккуратно заплетёнными волосами, с румянцем на щеках. Она стояла прямо. Без трости. Трость была в руке, но она на неё не опиралась. Просто держала.
— Мама? — сказал Игорь.
— Заходи, — сказала Варвара. — Чего на пороге стоишь. Мороз.
Он вошёл. Огляделся. В доме было тепло и чисто. На столе стоял пирог, в печи потрескивали дрова. На окнах висели новые занавески. На полу лежал половик, который Варвара сама связала из старых тряпок.
— Ты… — Игорь сглотнул. — Ты как?
— Живая, — сказала Варвара. — Садись, гостем будешь.
Марина вошла следом, тяжело опустилась на стул. Она смотрела на Варвару с удивлением и смущением.
— Варвара Михайловна, мы… — начала она. — Мы думали…
— Думали, что я тут померла? — Варвара усмехнулась. — Не дождётесь.
Игорь сел. Он всё ещё не мог прийти в себя. Он смотрел на мать и не узнавал её. Это была та же женщина, но что-то в ней изменилось. Взгляд стал твёрже, спина прямее, голос спокойнее. Она не суетилась, не оправдывалась, не плакала. Она просто была.
— Я привёз документы, — сказал Игорь. — На квартиру. Нотариус ждёт.
— Знаю, — сказала Варвара. — Не поеду.
— Мама, ну сколько можно! — Игорь вскочил. — Ты здесь одна, в глуши! Тебе нужен уход! Мы не можем…
— Сядь, — сказала Варвара. — И не кричи. Я тебе не девочка.
Игорь сел.
— Ты хотел меня сдать в пансионат, — сказала Варвара. — Я отказалась. Ты хотел продать мою квартиру. Я не дала. Ты думал, что я здесь сдохну. А я не сдохла. Я встала. Я огород вскопала, картошку посадила, урожай собрала. Я сама себя обслуживаю. Мне не нужна сиделка. Мне не нужен пансионат. Мне нужна моя земля и мой дом.
— Но ты же инвалид! — выпалил Игорь.
— Инвалид, — согласилась Варвара. — А ты — дурак. Но я тебя всё равно люблю. Потому что ты мой сын. А квартиру я не отдам. Потому что это моя жизнь. Я её сама заработала. И я её сама проживу.
Марина тихо заплакала. Варвара посмотрела на неё.
— Ты чего?
— Простите нас, — сказала Марина. — Мы правда думали… Я боялась, что вы нас осудите. Что мы вас бросили. Но Игорь сказал, что вы сами отказались. А я…
— Ладно, — сказала Варвара. — Хватит. Ешьте пирог. И оставайтесь ночевать. Куда вы на ночь глядя.
Ночью Игорь не спал. Он лежал на диване в соседней комнате и слушал, как в печи потрескивают дрова. Потом встал, вышел на кухню. Варвара сидела у окна, пила чай.
— Мам, — сказал он тихо. — Прости.
Она не обернулась.
— За что?
— За всё. За то, что не приезжал. За то, что про квартиру. За то, что…
— Я знаю, — сказала Варвара. — Я тебя прощаю. Но не жди, что я забуду. И не жди, что я снова стану прежней. Я не стану. Я теперь другая.
— Какая?
— Живая, — сказала она. — Иди спать, Игореша. Утром картошку копать будем.
Утром Игорь вышел в огород. Он увидел ровные борозды, высокие грядки, колья с верёвками, которые Степан так и не убрал. Увидел мать, которая стояла посреди огорода с лопатой и что-то говорила соседу. Увидел, как она наклоняется, поднимает клубень и кладёт его в ведро. Увидел, как она улыбается.
И он онемел.
Он стоял и смотрел, как его мать, которую он похоронил заживо, живёт. Не выживает, не болеет, не страдает. Живёт. Копает картошку, смеётся над шуткой Степана, пьёт чай на крыльце. Живёт.
— Игорь! — крикнула Варвара. — Хватит стоять! Бери лопату!
Он взял лопату и пошёл в борозду.
Через неделю он уехал. Но перед отъездом сказал:
— Мам, я буду приезжать. Каждый месяц. И Марина будет. И ребёнок.
— Посмотрим, — сказала Варвара. — Не обещай, если не сможешь.
— Смогу.
Она кивнула.
— Ну, иди. Дверь за собой прикрой.
Он ушёл. Варвара постояла на крыльце, посмотрела ему вслед. Потом вернулась в дом, надела фартук и пошла в огород. Там её ждала земля. Живая, тёплая, сильная.
Она взяла лопату и воткнула её в борозду.
— Ну что, мам? — сказала она, глядя на фотографию. — Будем жить.
И земля ответила ей тишиной, покоем и запахом весны.