Глава 1. Лицо
Веревка поддалась не сразу. Она была старой, узкой, въевшейся в мешковину так, словно её затягивали не один год. Сайрус Крид действовал медленно, как человек, которому приходилось распутывать силками запутавшегося оленя: одно неверное движение — и животное начнёт биться, поранится, погибнет от страха.
Жозефина сидела неподвижно. Её руки лежали на коленях, пальцы вцепились в серую ткань платья. Под мешком она дышала часто и мелко. Сайрус слышал этот звук — так дышат люди, стоящие на краю обрыва и ждущие, толкнут ли их.
— Я сейчас сниму, — тихо сказал он. — Медленно. Если станет слишком — скажи, и я остановлюсь.
Она не ответила. Только чуть качнула головой — то ли кивок, то ли дрожь.
Он подцепил узел ногтем, ослабил первую петлю, вторую. Мешковина сползла с её затылка. В комнате стало так тихо, что слышно было, как в дымоходе гудит ветер и как потрескивает смола в полене.
Сайрус поднял ткань выше.
Сначала он увидел глаза. Большие, тёмно-карие, влажные от слёз. В них было столько страха, что у него сжалось горло. Потом — лоб, бледный, с тонкой голубоватой жилкой у виска. Потом — левую щёку.
Там, от виска до линии челюсти, кожу стягивал старый ожоговый рубец. Он был неровным, розовато-белым, как застывший воск, и тянул уголок рта чуть вниз. Нижняя часть левого уха была смята, почти сглажена. Но это не было лицо чудовища. Это было лицо женщины, которая когда-то прошла через огонь и выжила.
Жозефина закрыла глаза.
— Ну вот, — прошептала она. — Теперь вы видели. Можете отправить меня обратно. Или на улицу. Я не стану просить.
Сайрус не отшатнулся. Не вскрикнул. Не отвёл взгляда.
Он смотрел на неё так, как смотрят на человека, а не на диковинку. Потом осторожно опустил мешок на стол и сказал:
— Я видел, как гризли разрывал взрослого мужчину на части. Видел, как лавина складывала сосны, словно спички. Но я ни разу не видел, чтобы шрам делал человека чудовищем. Чудовища — они не здесь. — Он коснулся пальцем собственного виска. — Они вот здесь. Или вот здесь. — Он положил ладонь на грудь.
Жозефина открыла глаза. В них всё ещё стояли слёзы, но страх начал отступать, уступая место чему-то другому — недоверию, смешанному с отчаянной надеждой.
— Вы не… — Она запнулась. — Вы правда не…
— Не боюсь тебя? — закончил он. — Нет.
— Но тот мужчина, Джеремайя… он сказал, что его чуть не вырвало.
— Тогда Джеремайя Хиггинс — глупец, у которого вместо сердца кусок сала. — Сайрус подошёл к печи, взял чугунок и налил в её чашку ещё немного кофе. — Пей. Ты почти не ела.
Она взяла чашку обеими руками. Пальцы всё ещё дрожали. Сайрус вернулся на свой стул, но не сел на него сразу. Он снял с крючка у двери старую вязаную шаль, которую когда-то связала его мать, и положил её Жозефине на плечи.
— Здесь ты в безопасности, — повторил он. — И я не собираюсь держать тебя взаперти. Если хочешь уйти весной — уйдёшь. Я дам тебе денег, провожу до Льюистона. Но до весны горы не отпустят ни тебя, ни меня. Так что придётся нам как-то жить под одной крышей.
Жозефина посмотрела на него поверх чашки.
— Вы купили меня за пятьдесят долларов.
— Я купил не тебя, — сказал он. — Я купил твою свободу. Бумага, которую дал Купер, — просто бумага. В ней написано, что я имею право на твой труд, а не на тебя. И я не собираюсь этим правом пользоваться. Ты можешь готовить, если захочешь. Можешь не готовить. Можешь сидеть у огня и молчать. Можешь рассказать мне всё. Или ничего. Выбор твой.
Жозефина долго молчала. Потом опустила чашку и сказала:
— Я умею готовить. И шить. И ухаживать за больными. Мама была повитухой. Я помогала ей, пока… — Она замолчала.
— Пока что?
— Пока не случился пожар.
Сайрус не стал расспрашивать. Он просто кивнул и подбросил в печь ещё одно полено.
— Завтра начнём с уборки, — сказал он. — В хижине давно не было женской руки. Но сначала — спать. Я постелю тебе на своей кровати. Я лягу у печи.
— Нет, — сказала она. — Я не могу занять вашу…
— Можешь. — Голос его был мягким, но не допускающим спора. — Я спал на голой земле под снегом. Одна ночь у печи меня не убьёт.
Жозефина впервые за весь день улыбнулась. Улыбка вышла кривой — рубец тянул левый уголок рта вниз, — но в ней было столько неожиданной теплоты, что Сайрус почувствовал, как что-то в груди у него сдвинулось с места.
— Вы странный человек, мистер Крид, — сказала она.
— Сайрус, — поправил он. — Просто Сайрус.
— Хорошо. Сайрус. — Она произнесла его имя медленно, словно пробуя на вкус. — Спасибо.
Он отвернулся, чтобы не показать, как дрогнуло его лицо.
— Спи, Жозефина. Утро вечера мудренее.
—
### Глава 2. Первая ночь
Ночь выдалась длинной.
Жозефина лежала на кровати, укрытая тяжёлым одеялом из овечьей шерсти, но сон не шёл. Она слышала, как Сайрус ворочается у печи, как он подкладывает дрова, как ровно и глубоко дышит. Ветер бился в маленькое окошко, снег шуршал по крыше. В хижине пахло дымом, сушёным мясом и сосновой смолой.
Она подняла руку и коснулась своего лица. Пальцы прошли по рубцу — привычно, как по старой карте. Она знала каждую его неровность. Знала, что в темноте он кажется страшнее, чем при свете. Знала, что люди сначала смотрят на него, а потом уже в глаза. Знала, что за спиной всегда шепчутся.
Она думала о Сент-Луисе. О маленькой комнате над прачечной, где они жили с матерью. О том утре, когда вспыхнул соседний дом, а ветер перебросил огонь на их крышу. Ей было семнадцать. Мать спала после ночных родов. Жозефина вытащила её через окно, а потом побежала обратно — за сумкой с инструментами, за деньгами, за единственной фотографией отца. Потолок рухнул, когда она была уже у двери. Она успела вытолкнуть мать на улицу, но сама осталась внутри. Соседи вытащили её из огня без сознания.
Мать выжила. Жозефина — тоже. Но лицо её осталось там, в огне.
Потом была долгая зима, когда мать кашляла и слабела. Потом — её смерть. Потом — работный дом, где Жозефина шила рубахи за гроши. Потом — объявление в газете: «Одинокий мужчина, владелец фермы, ищет добрую жену. Переписка. Брак по договорённости». Она написала. Джеремайя Хиггинс ответил. Он писал о доме в Айдахо, о коровах, о том, как скучает по женскому смеху. Он просил фотографию. Она отправила рисунок, сделанный подругой, — в профиль, со здоровой стороны.
Она знала, что обманывает. Но надеялась, что успеет рассказать правду до свадьбы. Что он поймёт. Что она сможет быть полезной — готовить, шить, помогать по хозяйству. Что, может быть, он полюбит её не за лицо, а за руки.
Джеремайя не полюбил.
Когда она сошла с дилижанса в Орофино, он уже ждал её с фатой. Он не позволил ей снять мешок — сказал, что «по обычаю невеста открывает лицо только перед алтарём». А потом, когда священник спросил, есть ли препятствия, Джеремайя приподнял фату, взглянул — и отшатнулся.
— Это не она, — сказал он громко. — Это… это какая-то ошибка.
Он бросил её прямо у церкви. Таддеус Купер, который представился «другом семьи», предложил «уладить дело». Он забрал её вещи, её деньги, её документы. А потом выставил на повозке, как скотину.
Жозефина перевернулась на бок. Слёзы текли по рубцу, и он становился мокрым и горячим.
— Не плачь, — раздался тихий голос от печи.
Она вздрогнула.
— Я думала, вы спите.
— Я не сплю, когда в доме плачут.
Она вытерла лицо ладонью.
— Простите.
— Не извиняйся. — Сайрус сел, опершись спиной о стену. В свете углей его шрам казался глубокой тенью. — Хочешь поговорить?
— Не знаю.
— Тогда просто слушай. — Он помолчал. — Я живу здесь двенадцать лет. Приехал сюда после войны. У меня была жена. Её звали Мэй. Она умерла от лихорадки в первую зиму. Мы тогда жили в долине, ниже. Я не успел привезти доктора. — Он смотрел в огонь. — После этого я ушёл выше в горы. Думал, что если буду один, то больше никого не потеряю.
Жозефина слушала, затаив дыхание.
— Но одиночество — это не жизнь, — продолжал он. — Это способ дожить до весны. Я знаю, каково это — когда тебя судят по шрамам. У меня самого лицо, как старая карта. Но я выучил одну вещь: люди, которые стоят твоего внимания, не смотрят на шрам. Они смотрят в глаза.
Она долго молчала. Потом сказала:
— У меня не осталось никого.
— Теперь есть, — просто ответил он. — Пока я жив.
В хижине снова стало тихо. Но эта тишина была другой — не пустой, а наполненной.
—
### Глава 3. Утро в хижине
Утром Жозефина проснулась от запаха жареного мяса.
Она села на кровати, не сразу вспомнив, где находится. Потом увидела бревенчатые стены, полку с книгами, ружьё над дверью, оленьи рога над очагом — и всё вспомнила.
Сайрус стоял у печи в одной рубахе, с закатанными рукавами. На сковороде шкворчало мясо, в котелке кипела вода. Он обернулся.
— Доброе утро. — Он кивнул на стол. — Умывальник у двери. Вода холодная, но бодрит.
Жозефина встала. Она чувствовала себя разбитой, но в то же время странно отдохнувшей. Подошла к умывальнику, налила воды в таз. Ледяная вода обожгла лицо. Она умылась, стараясь не смотреть на своё отражение в жестяном ведре.
— Я не смотрю в зеркала, — сказала она, не оборачиваясь.
— Я тоже, — отозвался Сайрус. — В моём возрасте это бесполезно.
Она фыркнула — неожиданно для себя.
За завтраком они ели молча. Мясо было жёстким, но сытным. Хлеб — чёрствым, но Сайрус разогрел его на сковороде. Кофе — крепким, почти горьким.
— Расскажи мне, что случилось в Орофино, — попросил он, когда тарелки опустели. — Всё, что помнишь. Купер, Хиггинс, кто ещё был.
Жозефина рассказала. О письмах, о рисунке, о фате, о том, как Джеремайя отшатнулся. О том, как Купер забрал её сундук, сказав, что «долг за проезд и проживание» превышает всё, что у неё было. О том, как её выставили на повозке.
— У меня была шкатулка, — добавила она. — Мамина. Там были её инструменты, несколько писем и деньги, которые она откладывала мне на приданое. Купер сказал, что шкатулка у него, и он вернёт её, когда я «научусь быть благодарной».
Сайрус сжал челюсти.
— Значит, он вор.
— Он говорит, что всё по закону. Что у него есть бумаги.
— Бумаги можно подделать. — Сайрус встал и подошёл к полке. Снял с неё жестяную коробку, открыл. Внутри лежали документы: старая карта, несколько писем, сложенная газета. — Вот. Это купчая, которую он мне дал. — Он развернул бумагу. — «Я, Таддеус Купер, передаю право на услуги Жозефины…» — Он пробежал глазами. — Здесь нет суммы. Нет подписи свидетелей. Нет печати. Это не стоит ничего.
— Но он сказал…
— Он сказал то, что хотел, чтобы ты услышала. — Сайрус сложил бумагу. — Весной мы поедем в Орофино и всё исправим. А пока — зима. Нам нужно подготовиться.
Он объяснил: до весны горные тропы будут непроходимы. У них есть мясо, мука, соль, дрова. Есть ружьё и патроны. Но нужно быть осторожными: в горах водятся пумы, а иногда заходят и лихие люди.
— Ты умеешь стрелять? — спросил он.
— Немного. Отец учил, когда я была маленькой.
— Тогда я научу тебя лучше. На случай, если меня не будет дома.
Жозефина кивнула. Впервые за долгое время она почувствовала не страх, а что-то похожее на решимость.
—
### Глава 4. История Жозефины
Дни шли медленно, но не тягостно.
Жозефина взяла на себя хозяйство. Она убрала в хижине, перемыла посуду, починила одеяла. Нашла в углу старую прялку и принялась за пряжу. Сайрус уходил на охоту и возвращался с кроликами, а однажды — с молодым оленем. Он приносил дрова, чинил крышу, проверял силки.
Вечерами они сидели у печи. Жозефина шила, Сайрус читал — у него было несколько потрёпанных книг: Библия, сборник стихов и руководство по лекарственным травам. Иногда он читал вслух. Она слушала, и в её глазах появлялось что-то новое — интерес, любопытство, жизнь.
Однажды вечером она сама заговорила о прошлом.
— Мой отец умер, когда мне было девять. Он был плотником. Упал с лесов. Мама осталась с нами — со мной и моими двумя братьями. Мы жили бедно, но она никогда не жаловалась. Она была повитухой. Её звали Элизабет. — Жозефина улыбнулась. — Она говорила, что каждое новое дитя — это маленькое чудо. И что принимать роды — это как держать в руках рассвет.
Сайрус молчал, слушая.
— Братья уехали на запад, когда мне было пятнадцать. Один погиб в Канзасе, другой пропал без вести. Мама умерла через два года после пожара. Я осталась одна. — Она провела пальцем по рубцу. — Когда я смотрела в зеркало, я видела не себя, а то утро. Огонь. Крик матери. Я думала, что если бы я не побежала за шкатулкой, то не была бы такой… — Она запнулась. — Такой.
— Какой? — тихо спросил Сайрус.
— Уродливой.
Он отложил книгу.
— Жозефина, посмотри на меня.
Она подняла глаза.
— Ты не уродливая. Ты обожжённая. Это разные вещи. — Он подался вперёд. — Ты вошла в горящий дом, чтобы спасти мать. Ты вынесла её на руках. Это не уродство. Это мужество. И если кто-то не видит этого за шрамом — это его слепота, а не твой изъян.
Она долго смотрела на него. Потом встала, подошла и села рядом — не напротив, а рядом. Он не отодвинулся.
— Сайрус, — сказала она. — Я хочу попробовать.
— Что?
— Жить. Не прятаться. Не ждать, пока меня снова выгонят. — Она коснулась его руки. — С тобой.
Он накрыл её ладонь своей. Его рука была грубой, в мозолях, но тёплой.
— Хорошо, — сказал он. — Попробуем вместе.
—
### Глава 5. История Сайруса
В ту ночь он рассказал ей больше.
Он родился в Кентукки, в семье фермера. В девятнадцать ушёл на войну — служил в федеральной армии, был разведчиком. После войны вернулся, но дома не нашёл: отец умер, ферма была продана за долги. Он двинулся на запад. Работал на железной дороге, охотился, промышлял золотом. Встретил Мэй в Бойсе. Она была швеёй, вдовой. Они прожили вместе три года.
— Она была смешливая, — говорил он. — Всё время напевала. Даже когда стирала. У неё были рыжие волосы. — Он помолчал. — Когда она заболела, я поехал за доктором. Буря была такой, что лошадь увязла в снегу. Я вернулся через два дня. Она уже… — Он не договорил.
Жозефина взяла его за руку.
— А шрам? — спросила она. — На лице?
— Пума. — Он усмехнулся. — Глупая история. Я ставил силки на кроликов. Она прыгнула с дерева. Я успел выставить руку, но она достала когтями. Я убил её ножом. — Он пожал плечами. — С тех пор я не люблю кошек.
Жозефина рассмеялась. Впервые за много недель — по-настоящему, звонко.
Сайрус посмотрел на неё и тоже улыбнулся.
— Знаешь, — сказал он. — Я думал, что после Мэй больше не смогу. Не смогу привязаться. Не смогу бояться за кого-то. Но вот ты сидишь здесь, и я боюсь.
— Боишься?
— Боюсь, что не смогу тебя защитить. Что Купер вернётся. Что кто-то обидит тебя снова. — Он сжал её руку. — Но я не жалею об этом страхе. Потому что он значит, что ты мне небезразлична.
Жозефина закрыла глаза. Внутри неё что-то thaw — оттаивало, как лёд под весенним солнцем.
— Ты мне тоже небезразличен, Сайрус Крид.
—
### Глава 6. Буря
В конце января ударила буря.
Снег начался вечером — сначала редкий, потом густой, стеной. Ветер выл так, что хижина дрожала. Сайрус запер ставни, подкинул дров. Они сидели у печи, закутавшись в одеяла.
К полуночи стало ясно: буря надолго. На следующий день снег не прекратился. К вечеру второго дня крыша начала протекать. Сайрус полез наверх — чинить. Жозефина осталась внизу, готовила похлёбку.
Он вернулся через час, весь в снегу, с обмороженными пальцами. Жозефина усадила его у печи, растёрла руки, напоила горячим чаем.
— Ты не должен был идти один, — сказала она.
— Кто-то должен был.
— Мы могли бы пойти вдвоём.
Он посмотрел на неё.
— Ты права. В следующий раз пойдём вместе.
Ночью он начал кашлять. К утру у него был жар. Жозефина узнала этот кашель — так кашляла мать перед смертью. Она похолодела.
В хижине не было аптеки. Но была книга по лекарственным травам и мешочек с сушёными корнями, которые Сайрус собирал летом. Жозефина нашла рецепт от лихорадки: кора ивы, мята, корень солодки. Она заварила отвар, заставила его пить. Обтирала холодной водой. Меняла компрессы.
Двое суток она не спала. Сидела рядом, держала его за руку, говорила с ним, даже когда он был без сознания. Она рассказывала ему о своей матери, о Сент-Луисе, о том, как мечтала когда-нибудь увидеть океан. Она говорила, что не позволит ему умереть. Что он обещал ей весну.
На третью ночь жар спал. Сайрус открыл глаза.
— Ты… — прохрипел он. — Ты ещё здесь.
— Куда я денусь? — Она улыбнулась, хотя глаза у неё были красные от слёз и усталости. — Ты же сказал, что мы попробуем вместе.
Он слабо сжал её пальцы.
— Спасибо.
— Спи, — сказала она. — Я посторожу.
—
### Глава 7. Визит
В феврале, когда буря утихла, к хижине пришли люди.
Жозефина услышала собачий лай и стук копыт. Она выглянула в окно — трое всадников. Во главе — Таддеус Купер. Рядом — Джеремайя Хиггинс и ещё один мужчина, широкоплечий, с повязкой на глазу.
Сайрус ещё не оправился после болезни. Он лежал на кровати, но услышал шум и потянулся к ружью.
— Останься здесь, — сказал он.
— Нет, — ответила Жозефина. — Это моя битва.
Она взяла ружьё сама. Сайрус хотел возразить, но она уже вышла на крыльцо.
Купер спешился.
— Добрый день, мисс Жозефина. Или как вас теперь называть? Миссис Крид? — Он ухмыльнулся. — Я приехал забрать то, что принадлежит мне.
— Вы ничего здесь не получите, — сказала она. Голос её дрожал, но ружьё смотрело прямо ему в грудь.
— Осторожнее, — сказал Купер. — У меня есть бумага. Шериф Орофино подписал ордер. Вы незаконно удерживаете женщину, которая является должницей.
— Я не должница.
— Должница. За проезд, за проживание, за еду. — Он достал бумагу. — Сумма долга — тридцать долларов. Или вы возвращаетесь со мной, или я забираю хижину.
Из-за спины Купера вышел Джеремайя. Он выглядел виноватым.
— Жозефина, прошу тебя. Просто вернись. Я… я дам тебе комнату. Я не буду… — Он запнулся.
— Не будешь что? — спросила она. — Смотреть на меня? Ты уже показал, чего стоит твоё слово. Ты бросил меня у церкви, как мешок с мусором.
— Я испугался.
— Все испугались. Но Сайрус не испугался.
Дверь за её спиной открылась. Сайрус вышел на крыльцо, опираясь на ружьё. Он был бледен, но стоял прямо.
— Убирайтесь с моей земли, — сказал он.
Купер рассмеялся.
— Ты еле стоишь, горец. Не пугай меня.
— Я не пугаю. Я предупреждаю. — Сайрус поднял ружьё. — У меня есть право защищать свой дом. И у меня есть друзья в Льюистоне. Если ты не уедешь сейчас, я напишу судье. У меня есть бумага, которую ты мне дал. И свидетель — Жозефина. Мы расскажем, как ты продал женщину на площади. Как забрал её вещи. Как угрожал оставить её замерзать.
Купер побледнел.
— Это клевета.
— Это правда. И я готов повторить её под присягой.
Мужчина с повязкой на глазу — он оказался помощником шерифа — спешился.
— Купер, — сказал он. — Ты сказал, что она украла деньги. А теперь я слышу другое.
— Это ложь!
— Покажи мне ордер.
Купер замешкался. Помощник шерифа выхватил бумагу, пробежал глазами.
— Здесь нет подписи судьи. Только подпись шерифа. И то, похоже, поддельная.
Купер попятился.
— Я… я всё объясню.
— Объяснишь в городе. — Помощник шерифа повернулся к Джеремайе. — А вы?
Джеремайя опустил голову.
— Я… я не знал. Он сказал, что это законно. Что она должна…
— Уезжайте, — сказала Жозефина. — Все. И не возвращайтесь.
Купер и Джеремайя уехали. Помощник шерифа остался на минуту.
— Прошу прощения, мэм, — сказал он. — Я не знал, что он врёт. Я доложу судье. — Он посмотрел на Сайруса. — Вы в порядке?
— Буду, — ответил Сайрус.
Когда всадники скрылись за деревьями, Жозефина опустила ружьё. Руки у неё тряслись. Сайрус обнял её — впервые крепко, не сдерживаясь.
— Ты справилась, — прошептал он.
— Мы справились, — ответила она.
—
### Глава 8. Суд
Весной, когда тропы открылись, они поехали в Орофино.
Сайрус настоял, чтобы Жозефина надела красивое платье — тёмно-синее, которое она сама сшила за зиму. Она не стала прятать лицо. Только повязала лёгкий шарф на шею.
В городе на них смотрели. Кто-то шептался, кто-то отводил глаза. Но были и те, кто кивал, улыбался.
Судья, седой мужчина с усталыми глазами, выслушал их. Купер пытался оправдаться, но помощник шерифа подтвердил подделку. Джеремайя, вызванный как свидетель, рассказал, как Купер уговаривал его отказаться от невесты, а потом продать её «тому, кто даст больше».
— Я не знал, что он собирается сделать, — сказал Джеремайя. — Я думал, он просто хочет помочь.
— Вы бросили женщину у церкви, — сказал судья. — Это не помощь. Это трусость.
Купера признали виновным в мошенничестве и незаконном удержании имущества. Его обязали вернуть Жозефине шкатулку и выплатить компенсацию. Джеремайя получил общественное порицание — и, что хуже для него, репутацию человека, который не держит слово.
Когда они вышли из суда, Жозефина держала в руках мамину шкатулку. Внутри были инструменты, письма и несколько золотых монет. Она открыла её и заплакала.
— Мама, — прошептала она. — Я вернулась.
Сайрус стоял рядом, не мешая.
—
### Глава 9. Возвращение Купера
Купер не смирился.
Через месяц после суда он вернулся — пьяный, злой, с двумя наёмниками. Они пришли ночью, когда Сайрус и Жозефина спали. Но Сайрус услышал шаги. Он разбудил Жозефину, дал ей ружьё, а сам взял дробовик.
— Сиди в доме, — сказал он. — Если я упаду — стреляй.
— Сайрус…
— Я люблю тебя. — Он сказал это впервые. — Что бы ни случилось.
Она схватила его за руку.
— Я люблю тебя. Иди.
Он вышел на крыльцо.
Купер стоял у сарая с факелом.
— Крид! — крикнул он. — Ты забрал моё! Я пришёл вернуть!
— Уходи, Купер. Пока я не вызвал шерифа.
— Шерифа? — Купер засмеялся. — Шериф в Льюистоне. А до утра ещё далеко.
Он бросил факел в сарай. Сено вспыхнуло.
Сайрус выстрелил в воздух. Наёмники остановились. Но Купер побежал к дому.
Жозефина видела это через окно. Она подняла ружьё, прицелилась — и выстрелила. Пуля попала Куперу в плечо. Он упал.
Наёмники, увидев, что хозяин ранен, бросились бежать. Сайрус потушил огонь в сарае — успел, сено сгорело только наполовину.
Купер лежал на снегу, скуля от боли.
— Ты… ты выстрелила, — прохрипел он.
— Я защищала свой дом, — сказала Жозефина. — Как вы учили.
Утром приехал помощник шерифа. Купера увезли. На этот раз — надолго.
—
### Глава 10. Весна и свадьба
В мае, когда горы зацвели, Сайрус и Жозефина поженились.
Свадьба была маленькой. В хижину приехали несколько друзей Сайруса — старый охотник, торговец из Орофино, помощник шерифа с женой. Священник приехал из Льюистона.
Жозефина надела то же синее платье. На этот раз она не прятала лицо. Когда священник спросил, согласна ли она, она сказала «да» так громко, что эхо разнеслось по долине.
Сайрус поцеловал её — осторожно, как будто она была из стекла. Она рассмеялась и поцеловала его сама.
— Я не хрупкая, — сказала она. — Я обожжённая. Помнишь?
— Помню, — ответил он. — И я люблю каждую твою отметину.
—
### Эпилог
Прошло два года.
Хижина на склоне горы стала больше — Сайрус пристроил вторую комнату. В саду росли овощи, у сарая бегали куры. Жозефина принимала роды у женщин из окрестных долин — она стала известной повитухой, и люди приезжали к ней даже из Орофино. Никто больше не называл её чудовищем.
Однажды тёплым вечером они сидели на крыльце. Жозефина держала на руках дочь — маленькую, с рыжими волосами, как у Мэй, и тёмными глазами, как у матери. Сайрус смотрел на них и улыбался.
— О чём думаешь? — спросила Жозефина.
— О том, что я заплатил пятьдесят долларов за самое большое сокровище в своей жизни, — сказал он.
Она рассмеялась.
— Это была не покупка. Это было спасение.
— Нет, — сказал он. — Это было начало.
Он обнял её, и они смотрели, как солнце садится за Биттеррут. Ветер шевелил её волосы, и шрам на щеке больше не был тайной. Он был частью её — такой же, как смех, как руки, как сердце.
И в этом сердце больше не было места страху.
**Конец.**