Часть 1. Заяц на крыльце
Дуся не сразу поверила своим глазам. Она стояла в дверях, в одной руке держала ухват, которым только что поправляла дрова в печи, и смотрела на зайца. Заяц был настоящий. Серо-белый, с длинными ушами, припорошённый снегом, он лежал на крыльце, будто кто-то положил его туда нарочно. А над ним сидел Кот — худой, грязный, с обмороженным ухом — и смотрел на Дусю так спокойно, будто принёс не зайца, а пойманную мышь.
— Кот, — прошептала Дуся. — Котенька…
Она опустилась на колени прямо в снег, протянула руку. Кот не отстранился. Наоборот, подошёл, ткнулся холодным носом в её ладонь и тихо мяукнул. Голос у него был хриплый, будто он долго кричал в лесу, а может, просто замёрз.
Дуся взяла зайца. Он был уже окоченевший, но тяжёлый. Тяжёлый так, что у неё дрогнули руки. Настоящий заяц. Мясо. Не лебеда, не кора, не гнилая картошка. Мясо.
Она втащила Кота в сени, закрыла дверь, чтобы не нанесло снега, и ещё несколько секунд стояла, прижимая зайца к груди. Потом опомнилась.
— Мальчики! — крикнула она. — Гришка! Петька! Идите сюда!
Первым выскочил Петька. Увидел зайца, остановился, вытаращил глаза.
— Это что? — спросил он шёпотом.
— Это заяц, Петенька. Кот принёс.
— Настоящий?
— Настоящий.
Петька протянул руку, потрогал заячью лапу и тут же отдёрнул, будто она могла укусить. Потом посмотрел на Кота и сказал с уважением:
— Вот это да.
Гришка вышел из комнаты медленно, держась за стену. Он всё ещё был слабый, но глаза у него загорелись.
— Дусь, — сказал он, — мы теперь поедим?
— Поедим, — ответила Дуся. И впервые за много дней почувствовала, что говорит правду.
Она не умела свежевать зайца. Отец делал это всегда сам, быстро и ловко, а она только смотрела. Но смотреть — не то же самое, что делать. Дуся взяла нож, который ещё помнил руки отца, и вышла в сени. Кот сидел у печки и вылизывал лапу. Он не смотрел на неё, будто говорил: «Это уже не моя забота. Я свою часть выполнил».
— Спасибо, — сказала ему Дуся. — Слышишь? Спасибо.
Кот шевельнул ухом и продолжал мыться.
С зайцем Дуся провозилась долго. Руки дрожали, нож то и дело соскальзывал, но она не отступала. Шкурку она сняла криво, местами порезала мясо, но всё-таки справилась. Внутренности вынесла в огород, закопала в снег. Потом разрубила тушку на куски. Один — небольшой, с косточкой — бросила Коту. Он взял его осторожно, будто не верил, что ему дают, и унёс под печку.
Остальное Дуся положила в чугунок. Налила воды, посолила — соль ещё была, маленький мешочек, спрятанный мамой в дальнем углу. Добавила луковицу, последнюю, сморщенную, и горсть сушёных трав. Поставила в печь.
Пока варилось, она сидела на лежанке и держала братьев за руки. Петька то и дело спрашивал:
— Скоро? Дусь, скоро?
— Скоро, Петенька. Потерпи.
Гришка молчал. Он смотрел на огонь в печи, и лицо у него было взрослое, усталое. Дуся поймала себя на мысли, что за эти месяцы он постарел больше, чем за всю свою жизнь. Семилетний мальчик, а глаза — как у старика.
Когда варево забулькало, по избе пошёл запах. Такой, что у Дуси закружилась голова. Мясной, тёплый, живой. Петька вскочил и подбежал к печи, но Дуся его остановила:
— Не лезь, горячо. Ещё немного.
Она достала чугунок, поставила на стол. Деревянной ложкой разлила по трём мискам. Себе — самую малость, почти одну воду. Мальчикам — побольше. Гришка это заметил.
— Дусь, ты чего? — спросил он. — Ты тоже ешь.
— Я ем, — сказала она. — Я уже пробовала.
Она соврала. Но Гришка не стал спорить. Он слишком хотел есть, чтобы спорить. Он взял ложку и начал есть медленно, стараясь растянуть. Петька, наоборот, набросился так, что обжёгся, но даже не заплакал. Только засопел и продолжил.
Дуся смотрела на них и чувствовала, как в груди что-то отпускает. Не до конца. Но чуть-чуть.
После ужина Петька сразу уснул. Гришка ещё сидел, привалившись к печке, и сказал:
— Дусь, а Кот теперь всегда будет с нами?
— Будет, — ответила Дуся. — Куда он денется.
Кот, услышав своё имя, выглянул из-под печи. Жёлтые глаза блеснули в полутьме. Он посмотрел на Гришку, будто проверял, серьёзно ли тот спрашивает, потом зевнул и снова скрылся.
Ночью Дуся не спала. Она лежала с открытыми глазами и слушала, как воет метель. Ветер бился в стекло, скрипело дерево, где-то далеко, на краю деревни, лаяла собака. Всё было как всегда. И в то же время не так.
Она думала о Коте. О том, как он ушёл в лес — худой, голодный — и вернулся с добычей. Не для себя. Для них. Может, он чувствовал, что в доме остались дети, за которых больше некому заступиться. Может, просто помнил, как мама когда-то плескала ему молоко в блюдце. А может, коты понимают больше, чем кажется.
— Спасибо, — прошептала Дуся в темноту. — Спасибо тебе.
Наутро метель стихла. Снег лежал ровный, белый, чистый. Дуся вышла во двор и остановилась. Небо было серое, низкое, но в нём уже чувствовалось что-то другое. Не весна, нет. До весны было далеко. Но что-то менялось.
Она пошла к поленнице, набрала дров, растопила печь. Потом достала из-под печи Кота, осмотрела его ухо. Оно было обморожено, почернело на кончике. Дуся помазала его гусиным жиром, который ещё оставался в банке, и завязала тряпочкой. Кот терпел, только дёргал хвостом.
— Ничего, — сказала ему Дуся. — Заживёт.
В этот день она впервые за долгое время вышла за ворота. Деревня стояла тихая, засыпанная снегом. Из труб поднимались редкие дымы. Дуся дошла до дома тётки Марфы. Постучала. Дверь открылась не сразу.
— Дуся? — Марфа смотрела на неё удивлённо. — Что случилось? Мальчики?
— Живые, — сказала Дуся. — Тёть Марф, у нас заяц. Кот принёс. Мы сварили суп. Я вам принесла.
Она протянула небольшой узелок — в нём был кусок мяса, завёрнутый в тряпицу. Марфа всплеснула руками.
— Да ты что, Дусенька! Да разве ж можно! Самим есть надо!
— Нам хватит, — сказала Дуся. — Правда. Вы нам помогали. Я помню.
Марфа приняла узелок, и глаза у неё заблестели. Она обняла Дусю, крепко, по-настоящему, как обнимают своих.
— Ты держись, дочка, — сказала она. — Слышишь? Держись. Мы все тут друг за друга. Иначе нельзя.
Дуся кивнула. И впервые за долгое время ей показалось, что она не одна.
Часть 2. Лес кормит
Утром Дуся достала из сундука отцовские вещи. Долго стояла над ними, не решаясь коснуться. Там лежала старая телогрейка, пахнущая табаком и дымом, рукавицы с обрезанными пальцами, точильный камень и моток тонкой медной проволоки. Отец всегда говорил: «Проволока в лесу — первая вещь. Силки ставить — наука нехитрая, была бы голова да руки».
Дуся взяла проволоку. Она помнила, как отец показывал ей силки. Ей было тогда лет восемь. Они шли по лесу, отец впереди, она за ним, и он говорил негромко, будто рассказывал сказку:
— Заяц ходит тропами. Не по целине, не наугад. Он умный, но ленивый. Где раз прошёл, там и второй пройдёт. Ты не ставь силок где попало. Ты найди его тропу. Присмотрись: снег примят, кустики обглоданы, помёт заячий лежит. Вот там и ставь.
— А если не попадётся? — спрашивала она.
— Не попадётся — другой раз попадётся. Лес не на один день. Лес — он терпеливых любит.
Дуся надела телогрейку. Она была ей велика, рукава закрывали пальцы, но в ней было тепло. Так тепло, будто отец обнял её за плечи. Она взяла нож, проволоку и вышла в сени.
Кот сидел у двери. Ухо его, перевязанное тряпочкой, торчало в сторону. Он посмотрел на Дусю и мяукнул.
— Ты со мной? — спросила она.
Кот встал, потянулся и подошёл к двери. Дуся усмехнулась:
— Ну, пойдём. Только не отставай.
Мальчики ещё спали. Дуся оставила им в печи чугунок с остатками супа, подала записку — Гришка читать умел, хоть и плохо. Нацарапала углём на дощечке: «Я в лес. Скоро. Не выходите на улицу». Потом подумала и добавила: «Петьке не давай много, живот заболит».
На улице было холодно. Мороз стоял крепкий, но не такой лютый, как в январе. Снег под ногами скрипел, небо было ясное, высокое. Дуся шла по деревне, и из труб поднимались дымы — тонкие, прямые. Значит, ветра нет. Отец говорил: «Если дым столбом — к морозу. Если стелется — к оттепели». Она запомнила.
За околицей начинался лес. Он стоял тёмный, густой, и на первый взгляд казался страшным. Но Дуся знала этот лес. Она ходила сюда с отцом с тех пор, как научилась ходить. Знала, где растут грибы, где земляника, где можно напиться из ручья, а где лучше не соваться — там болото. Отец говорил: «Лес — он не враг. Он дом. Только уважай его».
Она вошла под деревья, и сразу стало тихо. Так тихо, что звенело в ушах. Только снег поскрипывал да где-то далеко стучал дятел. Дуся остановилась, прислушалась, посмотрела по сторонам. Кот шёл рядом, хвост трубой, и вёл себя как хозяин.
— Ну, где твои заячьи тропы? — спросила Дуся. — Ты же охотник. Показывай.
Кот посмотрел на неё с достоинством и свернул вправо, между двумя елями. Дуся пошла за ним.
Она нашла тропу примерно через час. Сначала просто увидела примятый снег, потом — обглоданные ветки орешника, потом — заячьи следы. Два следа: один большой, другой маленький. Значит, заяц ходил здесь не раз. Дуся присела, потрогала след рукой. Он был уже прихвачен морозом, но ещё читался.
— Здесь, — сказала она. — Здесь и поставим.
Она достала проволоку, отрезала кусок ножом. Пальцы плохо слушались, мёрзли. Дуся дышала на них, растирала, но не отступала. Отец учил: «Петлю сделай так, чтобы заяц голову просунул, а назад не вытянул. Не тугую, не слабую. Тугую — заяц испугается, слабую — вырвется. И привяжи к кусту крепко, чтобы не уволок».
Она сделала петлю. Получилось криво. Она переделала. Потом ещё раз. На четвёртый раз получилось почти как у отца. Она привязала проволоку к стволу молодой осинки, замаскировала снегом, отошла и посмотрела. Со стороны ничего не было видно. Только снег и снег.
— Ну, — сказала Дуся. — С Богом.
Она поставила ещё три силка. На разных тропах, как учил отец. Один — у старого пня, второй — между двумя берёзами, третий — на краю поляны, где снег был истоптан особенно сильно. Кот ходил рядом, иногда отбегал, что-то нюхал, но далеко не уходил.
Когда Дуся собралась возвращаться, солнце уже поднялось. Она посмотрела на небо и поняла, что не знает, сколько прошло времени. Часов у неё не было. Она прикинула по солнцу: вроде немного. Но мальчики дома одни. Она заторопилась.
Дорогу назад она помнила плохо. Всё-таки шла она за Котом, а не по своим приметам. Дуся остановилась, осмотрелась. Снег, деревья, снег. Всё одинаковое. Где деревня? Вроде бы в той стороне. А может, в этой. Она почувствовала, как сердце забилось быстрее.
— Кот, — сказала она. — Домой. Домой, слышишь?
Кот посмотрел на неё, потом повернулся и пошёл. Уверенно, не колеблясь. Дуся пошла за ним. Через десять минут она увидела знакомую берёзу с расщепленным стволом, которую знала с детства. А ещё через пять — вышла на опушку и увидела крыши.
Она выдохнула. Руки дрожали. Не от холода. От страха. Она только сейчас поняла, как близко была к тому, чтобы заблудиться. В лесу зимой это смерть. Она знала это. Все знали.
Дома её встретил Гришка. Он стоял у окна, бледный, и когда она вошла, бросился к ней.
— Дусь, ты где была? Мы думали, ты не вернёшься.
— Вернулась, — сказала Дуся, снимая телогрейку. — Я же сказала: скоро.
— Это было долго.
— В лесу время быстро идёт. Вы ели?
— Ели, — сказал Гришка. — Петька ещё спит.
Петька спал на лежанке, свернувшись калачиком. Рядом с ним лежал Кот, который уже успел устроиться. Дуся посмотрела на них и почувствовала, как устала. Она села на скамейку и закрыла глаза.
Вечером она пошла проверять силки. Кот снова пошёл с ней. На этот раз Дуся запоминала дорогу: вот ель с дуплом, вот поваленное дерево, вот три берёзы вместе. Она шла и повторяла про себя, как заклинание: «Ель с дуплом, поваленное дерево, три берёзы». Отец учил: «В лесу главное — приметы. Запоминай, замечай, тогда не заблудишься».
Первый силок был пуст. Второй тоже. У третьего она увидела, что проволока дёргается. Сердце подскочило. Она бросилась туда и остановилась.
В силке запутался заяц. Небольшой, серый, он бился, пытаясь вырваться. Дуся подошла, присела на корточки. Заяц замер, уставился на неё чёрным глазом.
— Тише, — сказала Дуся. — Тише, маленький.
Она взяла его в руки. Заяц дёрнулся, но она держала крепко. Он был тёплый, живой. Дуся чувствовала, как бьётся его сердце — быстро-быстро. Она отвернулась и сделала то, что должна была сделать. Быстро, чтобы не мучить.
Когда всё было кончено, она села в снег и заплакала. Не от жалости к зайцу. Она сама не поняла, от чего. Может, от того, что она сделала это. Сама, своими руками. Может, от того, что отец учил её этому, а она тогда и не думала, что эти уроки когда-нибудь пригодятся. Может, от того, что она поняла: теперь она будет делать это снова и снова, пока не наступит весна.
Кот подошёл, сел рядом, посмотрел на неё. В его жёлтых глазах не было ни осуждения, ни жалости. Только спокойствие. Он знал, что так надо. Для него это было просто.
Дуся вытерла слёзы, встала и взяла зайца. Четвёртый силок был пуст. Она вернулась домой, когда уже стемнело. Гришка растопил печь, Петька сидел рядом и смотрел на огонь.
— Дусь, — сказал Петька, увидев зайца. — Ты поймала!
— Поймала, — сказала Дуся. — Завтра опять суп.
Гришка подошёл, посмотрел на зайца, потом на Дусю. И сказал:
— Дусь, ты не плачь. Мы справимся.
Дуся посмотрела на него. Семилетний мальчик, худой, голодный, с взрослыми глазами, говорит ей: «Не плачь». Она обняла его и прижала к себе.
— Справимся, — сказала она. — Обязательно.
Той ночью она спала крепче, чем обычно. Ей снился отец. Он стоял в лесу, в своей старой телогрейке, и улыбался. «Молодец, дочка, — сказал он. — Всё правильно сделала. Только не ходи одна далеко. Слышишь? Не ходи».
Дуся проснулась до рассвета. В избе было тихо. Кот спал у печки, Гришка и Петька — на лежанке. Она лежала и смотрела в потолок. Потом встала, оделась и вышла на улицу.
Небо только начинало светлеть. На востоке, над лесом, лежала бледная полоса. Дуся посмотрела на неё и подумала: «Скоро февраль. Самый тяжёлый месяц. Но мы доживём. Доживём до весны».
Она вернулась в избу, растопила печь и начала готовить. На этот раз она не боялась. Она знала, что делать.
Часть 3. Тёть Марфа
Февраль пришёл злой. Не такой лютый, как январь, но упрямый, с ветрами и колючим снегом, который бил в лицо, как крупой. Деревня совсем притихла. Даже собаки лаяли реже. Люди сидели по домам, берегли тепло и силы. Силы были дороже хлеба.
Дуся держалась. Силки приносили по зайцу через день, иногда реже, иногда чаще. Она уже не плакала над каждым. Научилась делать всё быстро и чисто. Научилась не думать о заячьих глазах. Научилась думать только о том, что завтра будет суп. И послезавтра. И ещё один день.
Но зайцы — это не хлеб. Мясо есть, а хлеба нет. Мука кончилась ещё в декабре. Картошка тоже почти вышла — та, что оставалась в подполе, подмёрзла, почернела, стала сладкой и противной. Дуся перебирала её, вырезала гниль, варила то, что оставалось. Но и её было мало.
Мальчики худые. Петька совсем ослаб, перестал бегать, сидел у печки целыми днями. Гришка держался, но и он с каждым днём становился всё тише. Дуся смотрела на них и понимала: мясо — это хорошо, но этого мало. Нужен хлеб. Нужна крупа. Нужно что-то, что даст силы.
Она пошла к тётке Марфе.
Дом Марфы стоял на краю деревни, у самого оврага. Крепкий дом, большой, с резными наличниками. Марфа жила одна — муж её погиб ещё в финскую, а сын ушёл на фронт в сорок первом и пропал без вести. Она осталась одна, но не сдалась. Держала козу, кур, огород. И помогала всем, кто просил.
Дуся постучала. Марфа открыла сразу, будто ждала.
— Дусенька? — сказала она. — Что случилось? Мальчики?
— Живые, — сказала Дуся. — Тёть Марф, я не за помощью. Я… я не знаю. Я пришла спросить. Как вы живете? У вас есть еда?
Марфа посмотрела на неё внимательно. Потом отступила в сторону:
— Заходи. С мороза-то.
В доме у Марфы было тепло и пахло хлебом. Настоящим хлебом. Дуся почувствовала этот запах и чуть не заплакала. Она так давно не чувствовала этого запаха.
— Садись, — сказала Марфа, кивнув на лавку. — Рассказывай.
Дуся села. Рассказала: про силки, про зайцев, про то, что мальчики слабеют, про то, что картошка кончается, про то, что она не знает, что делать дальше. Говорила быстро, торопясь, будто боялась, что не успеет.
Марфа слушала молча. Потом встала, подошла к печи, достала чугунок. Налила в миску похлёбку — с крупой, с картошкой, с чем-то ещё. Поставила перед Дусей.
— Ешь, — сказала она.
— Тёть Марф, я не…
— Ешь, я сказала. Не спорь со старшими.
Дуся взяла ложку. Похлёбка была горячая, сытная. Она ела медленно, стараясь растянуть. Марфа села напротив и смотрела на неё.
— Дуся, — сказала она наконец. — Я тебе вот что скажу. Ты девочка умная, я знаю. Ты справляешься. Одна, с двумя малыми. Это не каждый взрослый выдержит. Но зима ещё долгая. И силы не бесконечные.
— Я знаю, — сказала Дуся.
— Не перебивай. Я не о том. Я о том, что тебе надо подумать. Не о себе — о мальчиках. Петька совсем слабый. Гришка держится, но и он на пределе. Если так пойдёт дальше, ты их не вытянешь.
Дуся поставила ложку. Внутри у неё всё сжалось.
— Тёть Марф, вы что сказать хотите?
Марфа помолчала. Потом сказала тихо, но твёрдо:
— Есть в городе детский дом. Я знаю женщину, она там работает. Она хорошая. Детей кормят, одевают, лечат. Если отдать мальчиков туда, они доживут до весны. А ты… ты тоже доживёшь. Одна легче прокормиться. А как война кончится, заберёшь их обратно.
Дуся сидела неподвижно. Слова Марфы звучали разумно. Так разумно, что от этого было ещё страшнее.
— Нет, — сказала она.
— Дуся, подумай. Я не враг тебе. Я о тебе думаю.
— Нет, — повторила Дуся. — Я не отдам их. Никуда не отдам.
— Почему?
Дуся посмотрела на неё. В глазах у неё стояли слёзы, но голос был твёрдый.
— Потому что мама умерла, и папа на фронте. Потому что они мне сказали: «Присмотри за ними». Я обещала. Я не могу их отдать. Они мне не чужие. Они мои.
Марфа долго смотрела на неё. Потом вздохнула.
— Я знала, что ты так скажешь. Знала.
Она встала, подошла к сундуку, достала мешочек. Небольшой, тряпичный. Протянула Дусе.
— Здесь крупа. Гречка. Немного, но на неделю хватит. И соль. И ещё вот, — она достала маленький кулёк. — Это чай. Настоящий. Не трава. Заваривать будешь, когда совсем плохо станет.
Дуся смотрела на мешочек и не решалась взять.
— Тёть Марф, я не могу. У вас самой…
— У меня коза. У меня куры. У меня, слава Богу, есть. А у тебя — трое детей. Бери, не спорь.
Дуся взяла. Руки дрожали.
— Спасибо, — сказала она. — Я верну. Как смогу, верну.
— Вернёшь, — сказала Марфа. — Обязательно вернёшь. А пока иди. И вот что ещё: заходи ко мне раз в неделю. Не за едой. Просто так. Чтобы я знала, что вы живы. И чтобы ты видела, что не одна. Поняла?
Дуся кивнула.
— Поняла.
Она ушла, прижимая к груди мешочек с крупой. На улице было холодно, но ей было тепло. Не от крупы. От того, что кто-то о ней думает. Кто-то ждёт её. Кто-то верит, что она справится.
Дома она сварила кашу. Настоящую, гречневую. С маслом — Марфа и масла дала, немного, в баночке. Петька, увидев кашу, оживился. Гришка посмотрел на Дусю и спросил:
— Дусь, откуда?
— Тёть Марфа дала, — сказала Дуся. — Она нам помогает.
— А мы ей что?
— Мы ей ничего не должны, Гришка. Она нам не за деньги помогает. Она просто добрая.
Гришка подумал. Потом сказал:
— Мы тоже будем добрыми. Когда вырастем.
Дуся улыбнулась. Впервые за долгое время по-настоящему улыбнулась.
— Будем, — сказала она. — Обязательно будем.
Ночью она лежала и думала о словах Марфы. «Ты их не вытянешь». Может, она права. Может, детский дом — это спасение. Но Дуся не могла. Не потому, что не хотела. Потому, что не могла. Отдать братьев — это как отдать часть себя. Как отрезать руку. Больно и неправильно.
Она вспомнила маму. Как она лежала на кровати и говорила: «Присмотри за ними». Не «спаси их». Не «накорми их». Просто «присмотри». Быть рядом. Не бросать. Это было самое главное.
— Я присмотрю, мама, — прошептала Дуся. — Я не отдам их. Никому не отдам.
Кот, спавший у печки, поднял голову, посмотрел на неё и снова опустил.
Наутро Дуся пошла проверять силки. Шла и думала: «Одна неделя. У меня есть одна неделя. А потом что?» Она не знала. Но знала, что придумает. Придумает что-нибудь.
Она всегда придумывала.
Часть 4. Чужой человек
Солдат появился в деревне в конце февраля. Дуся как раз возвращалась из леса с очередным зайцем — небольшим, тощим, но всё же добычей. Она шла по улице, низко опустив голову, пряча лицо от ветра, и не сразу заметила, что у дома тётки Марфы стоит кто-то чужой.
Он сидел на завалинке, привалившись к стене, и не двигался. Длинный, в шинели, с серым от холода лицом. Одна нога была обмотана тряпками, и на снегу под ней расплылось тёмное пятно. Дуся остановилась.
— Дяденька, — сказала она. — Вы живой?
Солдат поднял голову. Глаза у него были усталые, красные, но живые.
— Живой, — сказал он хрипло. — Пока живой. Ты чья будешь, девочка?
— Дуся. Из дома на краю, у оврага.
— А, — сказал он. — Знаю. Мне говорили. Ты одна, с братьями?
Дуся кивнула.
— А вы кто? — спросила она. — Откуда?
— С фронта, — сказал он. — Раненый. В госпиталь шёл, да не дошёл. Дорогу не знаю, мороз, нога… — Он замолчал, потом добавил: — Думал, здесь переночую. Да вот, сил нет идти дальше.
Дверь Марфы открылась. Она вышла на крыльцо, увидела солдата, всплеснула руками:
— Да что ж ты сидишь-то тут! Заходи, заходи скорее! Дуся, помоги ему!
Вдвоём они затащили солдата в дом. Он был тяжёлый, от него пахло дымом, потом и чем-то ещё — тревожным, фронтовым. Марфа уложила его на кровать, размотала тряпки на ноге. Дуся отвернулась, но краем глаза увидела: рана была страшная, распухшая, синяя. Марфа покачала головой.
— Давно это у тебя?
— Неделю, — сказал солдат. — Может, больше. Я счёт потерял.
— Надо промыть, — сказала Марфа. — Дуся, принеси воды. И чистую тряпку. В сундуке, в верхнем ящике.
Дуся принесла. Она смотрела, как Марфа промывает рану, как солдат морщится, стискивает зубы, но не кричит. Он был крепкий. Из тех, кто привык терпеть.
Потом он уснул. Марфа вышла на кухню, села за стол и сказала Дусе:
— Оставайся. Не ходи сегодня домой. Мальчики у тебя одни?
— Одни, — сказала Дуся. — Но они привыкли. Гришка справится.
— Всё равно. Я пошлю к тебе соседку, пусть присмотрит. А ты побудь здесь. Мне одной его не поднять, если что.
Дуся осталась. Ночью солдат бредил. Он говорил что-то непонятное, называл имена, просил огня, потом затихал. Марфа сидела рядом, меняла компрессы, поила его отваром. Дуся спала на полу, на тулупе, и сквозь сон слышала его голос.
Утром он пришёл в себя. Посмотрел на Марфу, на Дусю, потом сказал:
— Спасибо, хозяйки. Вытащили.
— Лежи, — сказала Марфа. — Тебе ещё лежать да лежать. Нога плохая.
— Некогда лежать, — сказал он. — Мне до города дойти надо. Там госпиталь.
— Дойдёшь, — сказала Марфа. — Как нога заживёт, так и дойдёшь. А пока лежи.
Солдат не спорил. Он был слишком слаб, чтобы спорить.
Дуся приходила к Марфе каждый день. Помогала: топила печь, носила воду, варила. Солдат, которого звали Николай, постепенно оживал. Он уже сидел на кровати, ел сам, разговаривал. И однажды, когда Марфа вышла во двор, он посмотрел на Дусю и спросил:
— Дуся, а отец твой где?
— На фронте, — сказала она. — С сорок первого. Писем нет уже давно.
— Как зовут?
— Иван. Иван Петрович.
Николай помолчал. Потом сказал:
— Я знал одного Ивана Петровича. Под Смоленском. Охотник, говорил, из деревни. Точно не скажу — не до имён было. Но помню: мужик крепкий, спокойный. Он ещё говорил: «Лес накормит, ежели с умом подойти». Твои слова?
Дуся замерла. Сердце у неё подскочило.
— Это папины слова, — сказала она тихо. — Он всегда так говорил.
Николай кивнул.
— Значит, он. Я его мало знал, но запомнил. Он мне помог тогда. Я был молодой, глупый, не знал, как в лесу укрыться. А он показал. Сказал: «Запомни, парень, война кончится, а лес останется». Хороший был человек.
— Был? — переспросила Дуся. Слово «был» резануло её, как нож.
Николай посмотрел на неё и понял, что сказал лишнее.
— Я не знаю, — сказал он быстро. — Я не знаю, что с ним дальше. Мы разошлись. Я в одном месте, он в другом. Я не знаю, жив ли он. Но тогда, под Смоленском, он был жив. Это я точно помню.
Дуся кивнула. Она не знала, что чувствовать. Радость? Надежду? Или страх? Слово «был» не выходило из головы.
— А где это было? — спросила она. — Под Смоленском?
— Под Смоленском, — сказал Николай. — Зимой. В декабре, кажется. Или в январе. Я тогда ранен был первый раз, легко. А он… он был цел. Я помню.
Дуся вышла на улицу. Стояла, смотрела на снег и думала. Отец был жив в декабре. Или в январе. Это уже что-то. Это не похоронка. Это не «пропал без вести». Это надежда.
Вечером она рассказала Марфе. Та выслушала, покачала головой.
— Слышала я, — сказала она. — Николай мне тоже говорил. Только ты не обольщайся, Дуся. Война — она длинная. Мало ли что.
— Я знаю, — сказала Дуся. — Но это лучше, чем ничего.
— Лучше, — согласилась Марфа. — Это всегда лучше.
Николай прожил у Марфы ещё неделю. Нога заживала медленно, но он уже ходил, опираясь на палку. Он помогал по хозяйству: колол дрова, чинил крышу сарая, что-то мастерил. Дуся смотрела на него и думала: «Может, и папа сейчас где-то так же. Кто-то его приютил. Кто-то помог». От этой мысли становилось легче.
Перед тем как уйти, Николай позвал Дусю. Достал из кармана что-то маленькое, завёрнутое в тряпицу.
— Возьми, — сказал он. — Это не дорогое. Но пусть будет.
Дуся развернула. Внутри был маленький складной нож. Простой, с деревянной ручкой, потёртый.
— Это мне отец подарил, — сказал Николай. — Когда я на фронт уходил. Он сказал: «Нож — это не оружие. Это инструмент. Он тебе жизнь спасёт». Он мне и спас. Не раз. А теперь пусть у тебя будет. Ты девочка хорошая. Справишься.
Дуся взяла нож. Он был тёплый от его руки.
— Спасибо, — сказала она. — Я его не потеряю.
— Не потеряй, — сказал Николай. — И вот что ещё. Если отец твой вернётся — а я верю, что вернётся, — скажи ему, что Николай из-под Смоленска помнит его. Он поймёт.
Он ушёл на рассвете. Хромой, с палкой, но живой. Дуся смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. Потом вернулась в дом, к братьям.
— Дусь, — сказал Гришка. — А дядя Николай вернётся?
— Не знаю, — сказала Дуся. — Может, вернётся. А может, нет. Но он нам помог. И мы ему помогли. Так и надо.
Гришка кивнул. Петька сидел на печке с Котом на коленях и ничего не спрашивал. Он просто грелся.
А Дуся достала нож, посмотрела на него. Потом спрятала в карман. И подумала: «Папа жив. Я знаю. Он жив. И он вернётся».
Она не знала, правда ли это. Но ей нужно было в это верить. Иначе было слишком страшно.
Часть 5. Самый голодный месяц
Февраль не отпускал. Дни стояли серые, короткие, с ветром, который пробирал до костей. Снег уже не шёл — просто лежал, плотный, слежавшийся, и не таял. Деревня будто замерла. Даже дымы из труб поднимались редко, будто люди экономили не только дрова, но и само дыхание.
Дуся держалась. Силки приносили реже — зайцы тоже ушли глубоко в лес, искали, где теплее. Она ставила новые, проверяла старые, ходила по пояс в снегу. Кот помогал, но и он уставал. Иногда возвращался с пустыми лапами и виновато смотрел на неё. Дуся гладила его по голове и говорила:
— Ничего. Завтра повезёт.
Но «завтра» не везло. Три дня подряд силки стояли пустые. На четвёртый — попался худой, облезлый заяц, но и его едва хватило на два дня. Крупа от Марфы кончилась. Картошка — тоже. Оставалась только надежда.
Петька слег. Сначала просто кашлял, потом начал гореть. Дуся трогала его лоб и чувствовала жар. Мальчик лежал на печке, свернувшись калачиком, и отказывался есть. Даже суп, который она варила из последних костей, он не брал.
— Петенька, — говорила Дуся, садясь рядом. — Ну хоть ложечку. Ну пожалуйста.
— Не хочу, — шептал он. — Горло болит.
Гришка стоял рядом, бледный, и молчал. Он тоже был слабый, но держался. Он смотрел на Петьку и сжимал кулаки, будто мог этим помочь.
Дуся не спала вторую ночь. Она сидела возле Петьки, меняла компрессы, поила его отваром из трав, которые ещё оставались. Но травы не помогали. Жар не спадал. Петька бредил, звал маму, потом замолкал, и тогда Дусе становилось по-настоящему страшно.
На третий день она поняла: так больше нельзя. Нужно что-то делать. Нужно найти лекарство. Или хотя бы еду, которая даст силы.
Она вспомнила, как отец говорил: «Если в лесу заболеешь — ищи сосну. Сосновая хвоя — она от цинги, от слабости. Заваривай и пей. И кору осиновую от жара». Дуся тогда слушала вполуха, но сейчас вспомнила каждое слово.
Она надела телогрейку, взяла нож, верёвку и вышла. Кот было двинулся за ней, но она его остановила:
— Нет. Ты оставайся. С Гришкой. Присмотри за Петькой.
Кот посмотрел на неё, будто понял, и остался у печки.
Дуся шла в лес одна. Впервые — совсем одна. Отец в её сне говорил: «Не ходи одна далеко». Но выбора не было. Она шла и повторяла про себя: «Ель с дуплом, поваленное дерево, три берёзы. Ель с дуплом, поваленное дерево, три берёзы».
Лес встретил её тишиной. Ни ветра, ни птиц. Только снег и деревья. Дуся шла быстро, не останавливаясь, чтобы не замёрзнуть. Она знала, куда идёт — на дальнюю поляну, где росли старые сосны. Отец говорил, что там кора самая целебная.
Она нашла сосны. Большие, с толстыми стволами, они стояли на краю поляны, будто стражи. Дуся подошла к одной, достала нож и начала срезать кору. Руки мёрзли, нож то и дело соскальзывал, но она не останавливалась. Срезала несколько полосок, потом набрала хвои — целую охапку. Положила в мешок, который взяла с собой.
Потом пошла обратно. Но дорогу она запомнила плохо. Снегопад начался внезапно — густой, тяжёлый, он закрыл всё вокруг. Дуся остановилась. Сердце забилось быстрее.
«Ель с дуплом. Поваленное дерево. Три берёзы».
Она пошла вперёд, вглядываясь в белое месиво. Вот ель. Но дупла не было. Или это не та ель? Она свернула вправо, потом влево. Всё было одинаковое. Снег, снег, снег.
Дуся почувствовала, как паника поднимается в груди. Она вспомнила рассказы о людях, которые замерзали в лесу. Их находили весной, когда снег сходил. Она не хотела, чтобы её нашли весной. Она хотела вернуться домой.
Она остановилась и заставила себя дышать медленно. «Лес — он не враг. Он дом. Только уважай его». Слова отца. Она закрыла глаза, представила, как он стоит рядом. Спокойный, уверенный. «Ты не паникуй, дочка. Паника — она хуже мороза. Думай. Смотри. Слушай».
Дуся открыла глаза. Прислушалась. Сквозь шум снега она услышала что-то — далёкое, едва различимое. Лай. Собака лаяла. В деревне была только одна собака — старая дворняга у дядьки Николая, которую он звал Шарик. Лай доносился справа. Дуся повернула туда.
Через несколько минут она вышла на опушку. Увидела крыши. Деревня. Она была близко. Совсем близко.
Дуся добежала до дома, ввалилась в сени, упала на колени. Руки тряслись, ноги не держали. Но она была дома. Мешок с корой и хвоей был при ней.
Гришка выбежал на шум.
— Дусь! Ты вернулась!
— Вернулась, — выдохнула она. — Петька?
— Всё так же. Горит.
Дуся поднялась. Сняла телогрейку, прошла к печке. Петька лежал, красный, мокрый от пота. Она растопила печь, поставила воду. Заварила хвою, добавила кору. Долго ждала, пока настоится. Потом взяла чашку, присела рядом с братом.
— Петенька, — сказала она. — Выпей. Это горько, но надо. Пожалуйста.
Петька открыл глаза. Мутные, больные. Но он узнал её.
— Дусь… — прошептал он.
— Пей, — сказала она. — Это от жара. Я знаю, что горько. Но ты потерпи. Ради меня.
Петька поморщился, но выпил. Всю чашку. Дуся укрыла его одеялом, села рядом. Гришка пристроился с другой стороны.
— Дусь, — сказал он тихо. — А если не поможет?
— Поможет, — сказала Дуся. — Обязательно поможет.
Она не знала, правда ли это. Но она верила. Иначе было слишком страшно.
Ночью Петька уснул. Жар не спал, но стал меньше. Дуся сидела рядом, держала его за руку и смотрела на огонь в печи. Кот пришёл, улёгся у её ног, согревая.
К утру Петька открыл глаза. Посмотрел на неё и сказал:
— Дусь, я есть хочу.
Дуся заплакала. Впервые за долгое время — от счастья. Она обняла его, прижала к себе.
— Сейчас, Петенька. Сейчас я что-нибудь придумаю.
Она сварила последний суп — из костей, которые уже дважды варила. Добавила хвои для запаха. Петька съел полмиски. Гришка — остальное. Дуся не ела. Она смотрела на них и думала: «Мы справились. Ещё один день. Ещё один».
Февраль кончался. За окном всё ещё было холодно, но что-то менялось. Дни стали длиннее. Солнце иногда выглядывало из-за туч, и его лучи падали на снег, делая его розовым. Дуся выходила на улицу и подставляла лицо этому свету. Он был ещё слабый, но тёплый.
Она знала: весна придёт. Не сегодня, не завтра, но придёт. И они доживут.