Кирилл стоял посреди комнаты, и его лицо медленно наливалось тем самым кирпичным оттенком, который Алёна за десять лет научилась распознавать безошибочно. Сейчас будет либо крик, либо хлопанье дверью. Или всё сразу, вперемешку.
— Значит, так, — он обвёл всех взглядом, задержавшись на жене. — Значит, вы все тут сговорились. Спектакль устроили. Мать, сестра, жена — трио имени меня. Я вам что, клоун?
— Клоун, Кирюш, — негромко отозвалась Полина от окна, где стояла, скрестив руки. — Только не смешной. Скорее трагический. Вроде Пьеро, который думал, что он Арлекин.
— Тебя вообще не спрашивают! — рявкнул он. — Сидишь там, глазами хлопаешь, а сама дом уже прикарманила. Дарственная, значит. В марте. А мне говорила — «Кирюша, приезжай, маме помочь надо». Помочь! Мне! Я же как дурак ездил, дрова колол, крышу чинил…
— Ты дрова колол, — кивнула Тамара Павловна, опускаясь в своё кресло у торца стола. — Два раза. В мае и в июле. По три полена. Я считала. И крышу ты не чинил, а нанял Витьку-соседа, а потом мне сказал, что сам всё сделал и материалы дорого вышли. С тебя, кстати, Витька до сих пор пять тысяч ждёт. Мне он жаловался.
За столом кто-то из соседей прыснул в кулак. Кирилл развернулся к ним, но там уже сидели с постными лицами, глядя в тарелки. Никто не хотел оказаться между ним и его матерью. У Тамары Павловны был характер — не дай бог.
— Ладно, — он выставил ладони, будто сдаваясь. — Ладно. Дом — твой, делай что хочешь. Но я не позволю себя унижать. Ни перед соседями, ни перед… — он запнулся, глянув на Алёну. — А ты. Ты вообще молчишь. Сидишь, улыбаешься. Довольна?
— Довольна, — спокойно ответила Алёна, отпивая компот. — Я давно не была так довольна. Спасибо, Тамара Павловна, компот отличный.
— Смородина, — кивнула старуха. — Своя. Не то что некоторые.
Кирилл сжал кулаки, но мать посмотрела на него — и он осёкся. Есть вещи, которые впитываются с молоком матери. Например, умение отличать, когда лучше не связываться. В этом доме Тамара Павловна была не просто матерью. Она была начальником, судьёй и погодой в одном лице.
— Значит, вот как, — он выдохнул, разжал руки. — Вот как вы со мной. С родным сыном. Ну, запомните. Все запомните.
Он схватил куртку с вешалки и шагнул к двери. Уже на пороге обернулся, посмотрел на Алёну — долго, тяжело.
— А ты домой не торопись. Тебя там сюрприз ждёт.
Дверь хлопнула. Наступила тишина, густая, как сметана. Потом Тамара Павловна постучала ножом по бокалу.
— Ну, что притихли? — она подняла рюмку. — За моё здоровье. И за то, чтобы в этом доме наконец стало меньше дураков. Полина, достань из буфета ту бутылку. Ту самую, из-за которой мой покойный муж говорил, что я его перепью.
Полина улыбнулась, загремела посудой. Соседи ожили, зашумели, застучали вилками. Алёна сидела, держала в руках остывший компот и думала: а ведь и правда, сюрприз. Наверное, он думал, что она вернётся домой и застанет разгром. Или сменщика замка, которого он вызвал, чтобы её не пустить. Или ещё какую-нибудь гадость.
Плевать. У неё есть ключи. И не только от квартиры.
***
Она приехала домой в начале двенадцатого. Квартира была тихой и тёмной. Ни разгрома, ни сменщика, ни записки. Кирилл сидел на кухне, перед ним стояла бутылка водки, наполовину пустая, и гранёный стакан. Он поднял на неё мутные глаза.
— Пришла, — сказал он. — А я думал, ты у матери останешься. Спектакли репетировать.
— Я дома живу, — она разулась, повесила плащ. — Насколько я помню, у нас совместная собственность. По крайней мере, была.
— Была, — он хмыкнул. — Была, да. Ну так вот, я тут подумал. Хорошо подумал. Пока пил, всё думал. И решил. Я тебе не отдам квартиру. Слышишь? Ни половину, ни четверть, ни вот столько, — он показал щепоть. — Всё оформлено на меня. И машина на меня. И дача твоя драгоценная — тоже, между прочим, на меня записана. Ты сама, дура, подписала, когда мы её покупали. Помнишь? «Кирюш, ну зачем мне бумажки, я тебе доверяю».
— Помню, — Алёна прошла к плите, поставила чайник. — Я много кому доверяла. Себе, например, тоже.
— Короче, — он стукнул стаканом по столу. — Развод — давай. Я не против. Но ты уйдёшь с чем пришла. Одна. И спасибо скажешь, что я тебе дам время собраться. А будешь выступать — я тебя вообще на улицу выкину. Есть у меня хороший юрист, знаешь? Он мне объяснил: если ты не вписана в документы, ты никто. Пустое место.
Алёна молчала. Чайник закипал, шипел, потом щёлкнул. Она залила заварку, накрыла чашку блюдцем.
— Хороший юрист, — повторила она. — Это который Вадик с четвёртого этажа? Который тебе ещё на Новый год говорил, что я тебя «охомутала»? Помню-помню. Он ещё советовал тебе любовницу завести, чтобы «мужиком себя почувствовать». Ну что ж, — она села напротив, — хорошего юриста можно поздравить. Он своего добился.
— Не понял, — Кирилл прищурился. — Ты о чём?
— О том, что я всё знаю. Про Снежану. Про «отработанный материал». Про то, что ты матери дом обещал переписать. Всё, Кирюша. Всё.
Он побледнел, потом снова налился краской. Налил себе ещё водки, выпил залпом.
— А, ну да. Полинка постаралась. Семейка, блин. Все заодно. А ты, значит, тоже хороша. Знала и молчала? Играла? Всё выжидала, когда удобнее ударить?
— Я не играла, — сказала она спокойно. — Я давала тебе шанс. Один раз на диване, когда ты мог просто сказать правду. Второй раз — молчанием. Я думала, ты догадаешься. Ну, знаешь, как в кино: герой замечает, что что-то не так, и начинает исправляться. Только у нас не кино, Кирилл. У нас жизнь. И в жизни ты не герой.
— Да пошла ты! — он вскочил, задев стакан. Водка плеснула, потекла по столу. — Никто мне не указ! Ни ты, ни мать, ни сестра! Я сам всё решаю! Поняла?! Сам!
— Решай, — кивнула она. — Только вот что. Я не собираюсь ничего делить. Ни квартиру, ни машину, ни дачу. Забирай всё.
Он замер. Посмотрел на неё — недоверчиво, испытующе.
— Забирай, — повторила она. — Мне не нужно. Я заберу только своё. И знаешь, что это? Это — я сама. Целая. Не треснувшая. А ты забирай квартиру, машину, дачу и всё остальное. Только с одним условием.
— С каким? — он подозрительно сощурился.
— Ты заплатишь. За десять лет. Я посчитала, Кирюша. Я всё посчитала. Пока ты пил, я сидела с калькулятором. Ты мне должен. Не по закону, нет. По-человечески. За то, что я тебя кормила, когда ты «искал себя». За то, что я врала твоей матери, что ты задерживаешься на работе, когда ты валялся у Снежаны. За то, что я вытаскивала тебя из долгов, которые ты наделал, играя в покер. За машину, которую я тебе купила на свои деньги, оформленную на тебя. Список длинный. Хочешь, зачитаю?
Он стоял, открыв рот. Потом засмеялся — нервно, с надрывом.
— Ты… ты серьёзно? Ты мне счёт выставишь? Да кто ты такая? Я тебя содержал! Я!
— Ты? — Алёна улыбнулась. — Кирилл, ты последние три года зарабатывал меньше меня. А последний год — вообще ничего. Ты устроился на работу, потому что я сказала, что уйду. Ты продержался два месяца. Потом уволился, потому что «там коллектив плохой». Я всё помню. И знаешь что? Я не буду тебе ничего доказывать. Просто оставлю тебя. С твоей квартирой. С твоей машиной. С твоей дачей. И посмотрю, как ты будешь жить. Без меня.
Она встала, взяла чашку, отхлебнула.
— Чай остыл. Пойду спать. Утром я соберу вещи. Ты даже не заметишь, как я исчезну.
Она вышла из кухни. Кирилл остался стоять, глядя на бутылку. Потом схватил её, хотел швырнуть в стену — но передумал. Сел. Налил ещё.
Утром он проснулся на кухне, лицом на столе. Голова раскалывалась. Во рту было сухо и горько.
Алёны не было.
Ни вещей. Ни сумок. Ни записки.
Только на столе лежал лист бумаги — распечатка. Он взял его, поднёс к глазам, которые отказывались фокусироваться.
Это был список. Длинный. В столбик. «2014 — 45 000 (долг по карте)», «2015 — 120 000 (ремонт машины)», «2016 — 300 000 (взнос за дачу)», «2017 — …». И внизу — итог. Цифра была такая, что Кирилл сначала подумал, что у него двоится в глазах.
Под итогом стояла приписка от руки: «Можешь не возвращать. Это моя инвестиция в твоё будущее. Надеюсь, оно у тебя будет. Хотя бы без меня».
Он скомкал лист, швырнул в угол. Потом встал, прошёлся по квартире. Шкаф был открыт, половина полок пуста. В ванной не было ни её шампуня, ни халата, ни тапок. На балконе — ни цветов, которые она разводила. В ящике стола — ни документов, ни фотографий.
Она забрала всё. Всё, что было её. Оставила только его.
Кирилл сел на диван, обхватил голову руками. И впервые за много лет почувствовал, что остался один. По-настоящему. Без матери, которая всегда прикроет. Без сестры, которая всегда поможет. Без жены, которая всегда вытащит.
Только он. И пустая квартира. И тишина.
Зазвонил телефон. Он схватил его — вдруг это Алёна? Но на экране было «Снежана».
— Кирюш, привет! — пропела она. — Ты куда пропал? Я вчера звонила, ты не брал. У тебя всё нормально?
Он смотрел на её имя и вдруг понял: а ведь она тоже не останется. Как только узнает, что дома нет, что мать переписала всё на сестру, что жена ушла и оставила его с пустой квартирой и долгами, — она тоже исчезнет. Снежана любила не его. Она любила то, что он ей обещал. Дом. Деньги. Статус. А он теперь — никто. Мужик пятидесяти лет, без работы, без жилья, без перспектив.
Он не взял трубку. Положил телефон на стол экраном вниз.
И в этот момент понял, что мать была права. Он действительно мальчик. Жадный, трусливый мальчик. Который всю жизнь думал, что можно брать, не отдавая. Который считал, что все ему должны. Который верил, что можно обманывать — и ничего не будет.
Будет. Уже случилось.
Он встал, подошёл к окну. Утро было серое, туманное. Где-то там, в этом городе, была Алёна. Шла куда-то. Улыбалась. Строила новую жизнь. Без него.
А он стоял и смотрел в окно. И не знал, что делать. Впервые в жизни — не знал.
***
Алёна сидела в маленькой кофейне на Пушкинской, пила латте и смотрела в телефон. На экране было сообщение от Глеба: «Замки поменял. Ключи у меня. Когда скажешь — привезу».
Она улыбнулась, набрала ответ: «Вечером. Спасибо, братик».
Потом открыла другое сообщение — от Полины: «Мама сказала, чтобы ты приезжала в субботу. Будем яблоки собирать. И ещё она сказала, что у неё есть для тебя какая-то бумага. Не говорит какая. Интригует».
Алёна отложила телефон, посмотрела в окно. Мимо шли люди — кто-то спешил, кто-то гулял. Обычная жизнь. Она подумала: а ведь я свободна. Впервые за десять лет. И это не страшно. Это… легко.
Дверь кофейни открылась, вошла Настя. Увидела её, замахала рукой, подошла.
— Ну что? — спросила она, усаживаясь. — Как прошло?
— Как в кино, — ответила Алёна. — Только лучше. Потому что это моя жизнь.
— Ты домой?
— Нет. Я сняла квартиру. Маленькую, на Кирочной. Пока на месяц. А там посмотрим.
— А Кирилл?
— А что Кирилл? — Алёна пожала плечами. — Живёт. Наверное. Пьёт. Наверное. Звонит Снежане. Наверное. Мне неинтересно.
— Ты не жалеешь?
— О чём? — Алёна посмотрела на неё. — О том, что ушла? Нет. Я жалею только об одном: что не сделала этого раньше. Столько лет потратила на человека, который меня не видел. Который видел только себя. Знаешь, что самое смешное? Он думал, что я без него пропаду. Что я никто. А я — я есть. И всегда была. Просто он не смотрел.
Настя улыбнулась, взяла её за руку.
— Я рада. Правда. Ты как будто светишься.
— Это свобода, — сказала Алёна. — Она так и выглядит. Поначалу непривычно, потом нравится.
Они просидели ещё час. Говорили о всяком — о работе, о планах, о том, что Настя с Димой собираются в отпуск. Алёна слушала, кивала, смеялась. И чувствовала, как внутри что-то отпускает. Медленно, по кусочку. Как будто из неё вынимали занозу, которую она носила десять лет.
Вечером она поехала на Кирочную. Квартира была маленькая, но светлая. Окна на юг, кухня с балконом, старая лепнина на потолке. Она поставила сумку на пол, прошлась по комнатам. Пусто. Ни мебели, ни вещей. Только её чемодан, который она собрала утром.
Она села на подоконник, посмотрела на улицу. Внизу шумели машины, кто-то выгуливал собаку, дети играли в мяч. Обычная жизнь. Её жизнь.
Зазвонил телефон. Она взглянула — Тамара Павловна.
— Алёнушка, — голос был мягкий, но твёрдый. — Ты как?
— Хорошо, Тамара Павловна. Правда, хорошо.
— Вот и славно. Слушай, я тут подумала. Приезжай в субботу. Не только яблоки. У меня для тебя дело есть. Важное.
— Какое?
— Приедешь — узнаешь. Скажу только: дом я переписала на Полину. Но у меня есть ещё кое-что. Земля. Участок рядом. Муж мой покойный оставил. Я хочу, чтобы ты его взяла.
Алёна замерла.
— Тамара Павловна, я не могу…
— Можешь, — перебила старуха. — Ты десять лет была мне дочерью. Больше, чем Полина иногда. Я это помню. И хочу, чтобы ты знала: ты не одна. У тебя есть я. И Полина. И этот участок. Построй себе дом. Маленький. Свой. И живи. Как хочешь. Без дураков.
Алёна молчала. В горле стоял ком.
— Спасибо, — сказала она наконец. — Я приеду.
— Вот и умница. В субботу, к десяти. И возьми с собой хорошее настроение. У меня для тебя ещё одна новость.
— Какая?
— Приедешь — узнаешь. Всё, некогда мне. У меня пирог в духовке.
Тамара Павловна положила трубку. Алёна осталась сидеть на подоконнике, глядя на телефон. Потом улыбнулась.
Жизнь продолжалась. И она была — её.
***
В субботу Алёна приехала в дачный посёлок к десяти. Яблони стояли усыпанные — ветки гнулись к земле, и под ними уже лежали несколько паданцев. Полина была в саду, с корзиной и лестницей. Увидела Алёну, замахала рукой.
— О, приехала! Иди сюда, помогай! Мама сказала, пока не соберём всё, за стол не сядем.
Алёна взяла вторую корзину, подошла. Яблоки были крупные, наливные. Она срывала их, клала в корзину, и чувствовала, как что-то внутри успокаивается. Простое дело. Простое удовольствие. Руки в соке, солнце припекает, пахнет антоновкой.
Тамара Павловна вышла на крыльцо, посмотрела на них.
— Хорошо идёт! Полина, не забудь про ту ветку, что у забора. Там самые сладкие. Алёнушка, как тебе квартира?
— Хорошая, — отозвалась Алёна. — Светлая. Мне нравится.
— Ну и славно. А то я думала, может, ты хочешь сюда переехать. В дом. Я бы не против. Вдвоём веселее.
Алёна замерла с яблоком в руке.
— Тамара Павловна…
— Что? Я старая, мне скучно. Полина в городе, ты в городе. А тут — сад, тишина. Ты бы писала свои тексты, я бы пироги пекла. Хорошо же.
— Я подумаю, — сказала Алёна. — Правда, подумаю.
— Думай, — кивнула старуха. — Только недолго. Мне уже восемьдесят два, я не могу ждать вечно.
Они собрали яблоки, потом сели за стол на веранде. Тамара Павловна вынесла пирог — с яблоками, конечно, — и чай. Полина рассказывала про свою работу, про мужа, про то, что они хотят ребёнка. Алёна слушала, улыбалась. Ей было хорошо. Просто. Без напряжения.
После чая Тамара Павловна достала из буфета папку.
— Вот, — сказала она, кладя её перед Алёной. — Документы на участок. Соседний с моим. Муж мой давно хотел там баню построить, да не успел. А ты построй. Или дом. Или что хочешь. Твоё.
Алёна открыла папку. Там были бумаги — старые, пожелтевшие, но настоящие. Свидетельство о собственности, план участка, кадастровый номер.
— Я не могу, — сказала она тихо. — Это слишком.
— Можешь, — Тамара Павловна накрыла её руку своей, сухой и тёплой. — Ты заслужила. Не спорь. Я старая, я знаю, что делаю.
Алёна посмотрела на неё. Потом на Полину. Та улыбнулась и кивнула.
— Бери, — сказала она. — Мама права. Ты своя. Всегда была.
Алёна закрыла папку, прижала к груди.
— Спасибо, — сказала она. — Я… я не знаю, что сказать.
— Ничего не говори, — Тамара Павловна махнула рукой. — Лучше ещё чаю налей. И расскажи, что ты собираешься делать. С работой, с жизнью. Мне интересно.
Алёна налила чай. И начала рассказывать. Про то, что хочет писать — по-настоящему, не в стол. Про то, что нашла издательство, которое готово взять её роман. Про то, что, может быть, поедет в Петербург на встречу с редактором.
— Хорошо, — кивала Тамара Павловна. — Правильно. Пиши. Ты всегда хорошо писала. Я помню, ты мне письма писала, когда Кирилл тебя первый раз обидел. Я их все сохранила.
Алёна удивлённо посмотрела на неё.
— Сохранили?
— Конечно. В шкатулке. Ты думала, я не вижу, что он за человек? Видела. Всё видела. Но он сын. Что я могла сделать? Только ждать. И надеяться, что ты сама поймёшь. Ты поняла. Поздно, но поняла. Лучше поздно, чем никогда.
Она встала, подошла к шкафу, достала деревянную шкатулку. Открыла. Внутри лежали письма — сложенные вчетверо, аккуратные, с выцветшими чернилами.
— Вот, — она протянула шкатулку Алёне. — Забирай. Это твоё. Ты писала — ты и храни.
Алёна взяла шкатулку. Открыла одно письмо. Почерк был её — молодой, угловатый. «Дорогая Тамара Павловна, я не знаю, что делать. Кирилл опять не пришёл ночевать…»
Она закрыла шкатулку. Глаза были мокрые.
— Спасибо, — прошептала она. — За всё.
— Не благодари, — Тамара Павловна села обратно. — Просто живи. Хорошо живи. Назло всем дуракам. Это лучшее, что ты можешь сделать.
Они просидели до вечера. Говорили о разном — о прошлом, о будущем, о том, что важно. Когда Алёна уезжала, Тамара Павловна обняла её на пороге.
— Приезжай, — сказала она. — В следующую субботу. Будем варенье варить.
— Приеду, — пообещала Алёна.
Она ехала домой — в свою новую квартиру — и чувствовала, что впервые за много лет у неё есть дом. Не стены. Не адрес. А люди, которые её ждут. Которые её любят. Которые её видят.
Это было больше, чем она могла мечтать.
***
Кирилл позвонил через неделю. Алёна как раз сидела за ноутбуком, писала новую главу. Телефон завибрировал, она взглянула — «Кирюша». Она не стала отвечать. Просто смотрела, как экран гаснет, потом снова загорается. Он звонил ещё раз. Потом ещё. Потом перестал.
Через час пришло сообщение: «Алён, поговорить надо. Это важно. Про мать. Перезвони».
Она прочитала, отложила телефон. И вернулась к тексту. Через двадцать минут пришло ещё одно: «Алёна, ну серьёзно. Мать заболела. В больнице. Позвони».
Она замерла. Потом набрала Тамару Павловну. Та ответила сразу.
— Алёнушка? Ты чего звонишь так поздно? Что-то случилось?
— Вы в порядке? — спросила Алёна. — Кирилл написал, что вы в больнице.
— В больнице? — Тамара Павловна хмыкнула. — Я в огороде. Огурцы солю. Этот дурак что, решил меня похоронить раньше времени? Ну, я ему покажу.
— Значит, всё хорошо?
— Всё хорошо, девочка. Не верь ему. Он врёт. Он всегда врал. Ты просто забыла.
Алёна положила трубку. Посмотрела на сообщение Кирилла. Потом набрала ответ: «Тамара Павловна в порядке. Я только что с ней говорила. Больше не пиши мне. Никогда».
Она отправила. Потом заблокировала его номер.
И вернулась к тексту. Слова шли легко. Как будто кто-то снял с неё тяжёлый груз. Как будто она наконец нашла свой голос.
Она писала до глубокой ночи. И когда закончила главу, посмотрела на экран и улыбнулась.
Это была хорошая глава. Правдивая.
***
Через месяц вышел её роман. Небольшой тираж, но настоящий. Издательство устроило презентацию в маленьком книжном на Литейном. Алёна стояла перед аудиторией — человек двадцать, не больше, — и читала отрывок. Про женщину, которая нашла в кармане куртки мужа счёт из отеля. Про то, как она поняла, что её жизнь — это не то, что она думала. Про то, как она ушла.
Когда она закончила, зал захлопал. К ней подошли люди — незнакомые, с вопросами, с благодарностями. Одна женщина сказала: «Спасибо. Я тоже ушла. После вашей книги. Точнее, после того, как прочитала отрывок в интернете. Спасибо».
Алёна обняла её. И почувствовала, что всё было не зря.
После презентации она вышла на улицу. Питерский вечер был серый, тёплый. Она шла по набережной, смотрела на воду. И думала: а ведь я счастлива. По-настоящему. Не потому, что у меня есть кто-то. А потому, что я есть.
Зазвонил телефон. Настя.
— Ты гений! — заорала она в трубку. — Я видела запись! Ты была потрясающая! Я тобой горжусь!
— Спасибо, — засмеялась Алёна. — Я и сама не верю.
— Слушай, а что Кирилл? Он объявлялся?
— Звонил пару раз. Я заблокировала. Говорят, он съехал с квартиры. Продал её, уехал куда-то. Вроде к Снежане. Но она его выгнала через неделю. Теперь живёт у какого-то друга. Пьёт.
— Туда и дорога, — сказала Настя. — А ты?
— А я — хорошо. Завтра еду к Тамаре Павловне. Будем варенье варить. Потом начну новый роман.
— О чём?
— О женщине, которая нашла себя. И не потеряла.
Она попрощалась, убрала телефон. Посмотрела на воду — тёмную, спокойную. Где-то там, на другом берегу, горели огни. Красиво.
Она шла домой. В свою квартиру. К своему ноутбуку. К своей жизни.
И улыбалась.
***
Прошло полгода. Алёна сидела на веранде дома Тамары Павловны — того самого, который та переписала на Полину. Но теперь здесь был и её угол. Маленькая комната на втором этаже, с окном в сад. Она приезжала сюда по выходным, писала, помогала по хозяйству. Тамара Павловна называла её «моя писательница» и гордилась ею больше, чем когда-то гордилась сыном.
Полина родила — девочку, назвали Машей. Тамара Павловна нянчила внучку и говорила, что теперь может спокойно умереть. Алёна запрещала ей даже думать об этом.
А Кирилл… Кирилл исчез. Говорили, он уехал в другой город, устроился на какую-то работу, но никто точно не знал. Он не звонил ни матери, ни сестре. Как будто его и не было.
Алёна иногда думала о нём. Без злости, без обиды. Просто думала: а ведь мы могли бы быть счастливы. Если бы он был другим. Если бы он видел её. Но он не видел. И это его выбор. Не её.
Она смотрела на сад, на яблони, на Машу, которая ползала по траве, и чувствовала покой. Тот самый, который искала много лет. Он был не в ком-то. Он был в ней.
Тамара Павловна вышла на веранду, вытирая руки о фартук.
— Алёнушка, — сказала она. — Ты знаешь, что я думаю?
— Что?
— Что всё случилось правильно. Всё. Каждая слеза, каждая ссора, каждая обида. Всё привело тебя сюда. Ко мне. К Полине. К Маше. К себе.
Алёна улыбнулась.
— Я знаю.
— И знаешь, что ещё?
— Что?
— Что ты — моя дочь. Не по крови. По сердцу. И я тебя люблю.
Алёна встала, обняла старуху. Крепко, как обнимают матерей.
— Я тоже вас люблю, — сказала она. — Спасибо, что вы у меня есть.
Тамара Павловна похлопала её по спине.
— Ну, хватит сентиментальностей. Иди, помоги огурцы закрутить. Или ты думала, я тебя просто так позвала?
Алёна засмеялась и пошла за ней. В дом. К огурцам. К жизни.
К той жизни, которую она выбрала сама.
***
Кирилл сидел в маленькой комнате общежития, смотрел в стену. Работа была тяжёлая, деньги маленькие, будущего — никакого. Он часто думал об Алёне. О матери. О доме, который мог бы быть его. Но не стал.
Он вспоминал её слова: «Ты заплатишь. За десять лет». Тогда он смеялся. Теперь — нет. Теперь он понимал: она была права. Он заплатил. Всем. Всем, что у него было. И даже тем, чего не было.
Он взял телефон, набрал номер матери. Гудки. Долгие. Потом голос — спокойный, ровный.
— Да?
— Мам, это я.
Пауза.
— Я знаю, что это ты. Чего звонишь?
— Мам, я… я хотел спросить. Как ты? Как Полина? Как…
— Все живы, — сказала она. — Тебе что-то нужно?
— Нет. Просто… я хотел сказать. Я был неправ. Во всём. Я это понял. Поздно, но понял.
Молчание. Долгое. Потом Тамара Павловна вздохнула.
— Я рада, что ты понял. Правда, рада. Но это ничего не меняет. Ты взрослый мужчина, Кирилл. Живи как хочешь. Я тебе не судья. И не помощник. Ты сам всё решил. Сам и живи.
— Мам…
— Всё, сынок. Не звони больше. У меня внучка, сад, огурцы. Мне некогда.
Она положила трубку. Кирилл остался сидеть с телефоном в руке. И впервые за много лет заплакал. Не от жалости к себе. От понимания. От того, что потерял всё. И виноват только сам.
Он вытер глаза. Встал. Посмотрел в окно — серое, унылое. И подумал: а ведь где-то там, в этом городе, есть дом. С яблонями. С пирогами. С людьми, которые могли бы его любить. Если бы он позволил.
Но он не позволил. И теперь — поздно.
Он взял куртку, вышел на улицу. Шёл куда-то — сам не зная куда. Просто шёл. Мимо людей, мимо домов, мимо жизни, которая прошла мимо него.
А где-то далеко, в дачном посёлке, Алёна закручивала огурцы и смеялась над шуткой Тамары Павловны. И была счастлива.
По-настоящему.
***
*Конец*