## ЧАСТЬ 2
### На двадцать четвертом этаже
Я не встала. Вообще не шевельнулась. Только ручка в пальцах осталась, и на бумаге расплылась клякса. Катя стояла в дверях с открытым ртом. За ее спиной гудел лифт, кто-то из охраны бубнил в рацию.
— Алина… — Вероника ползла по мрамору, цепляясь за край стола. Ногти обломаны, на коленях пятна. — Алиночка, я знаю, я всё знаю… Я сволочь. Но там папа… мама… Их же…
— Встань, — сказала я. Голос сел. — Не надо тут театра.
Она не встала. Завыла громче. Катя сделала шаг, но я махнула рукой.
— Катя, воды. И дверь закрой. Никого не пускай.
Дверь щелкнула. В кабинете запахло мокрой курткой и чем-то кислым. Дождь лупил по стеклу так, что дрожала рамка. Я отодвинула отчет, встала, обошла стол. Вероника схватила меня за руку. Ладонь холодная, как с улицы.
— Вадим… — зашептала она. — Он все подделал. Доверенность на папу. Кредиты. Квартиру бабушкину продал. Мамину машину. И сбежал. А на нас повесили… Там уголовное дело. Папу в больницу. Мама вообще перестала говорить. Врачи говорят…
Она опять завыла. Я вытащила руку.
— Сколько?
— Что? — она подняла красные глаза.
— Сколько ты хочешь?
— Алина, я не…
— Сколько?
— Два… два миллиона. Может, меньше. Если адвокат… И папе операция. Ему сердце… Там квота, но не дают. Надо платить. Я не вру. Вот документы. — Она полезла за пазуху, вытащила мятый пакет, из него посыпались бумажки. — Вот. Вот повестка. Вот выписка. Вот заключение.
Я не взяла. Смотрела на ее руки. Раньше она маникюр делала каждые две недели. Теперь ногти как у грузчика.
В дверь постучали. Вошел Григорий — начальник нашей безопасности. Большой, седой, с папкой в руке. Он глянул на Веронику, потом на меня.
— Алина Викторовна, все нормально?
— Нормально, — сказала я. — Это… сестра.
Григорий хмыкнул. Он у нас мужик простой, из-под Иркутска. В свое время в тайге работал, потом в охране. У него даже пес есть, Барс, старый овчар. Григорий на него молится. Говорит, люди так не умеют.
Вероника шмыгнула носом и вдруг выдала:
— Вы меня выгоните? Да? Выгоните, да? Я знала. Все выгоните. Все.
Григорий посмотрел на нее как на пьяную в переходе.
— Гражданочка, — сказал он спокойно. — Тут не вокзал. И не цирк. Вы или тихо говорите, или я вас за ручку до лифта провожу. Понятно?
Она замолчала. Только плечи тряслись.
Григорий подошел ближе, положил папку на стол.
— Извините, Алина Викторовна. Я не лезу. Но если она буянить начнет, у нас есть кому. И да, — он кивнул на Веронику, — вот такие вот артисты. А потом удивляются, почему я собакам больше верю.
— Гриш, не надо, — сказала я.
— Да я не в укор. — Он вздохнул. — Просто вспомнилось. У меня в девяностых была встреча с медведем. Не в зоопарке, а в тайге. Я тогда молодой был, думал, самый умный. Пошел один на заимку. А там медведица с медвежатами. Я ее не видел, она меня — да. Как заревет. Я бежать. А куда? Ноги в мох, ружье в стороне. Думал, всё. Выживание в лесу — штука простая: либо ты головой думаешь, либо тебя едят. И вот тогда Барс… ну, тот, который отец моего нынешнего. Он мне ногу прокусил, чтобы я не дергался, и встал между мной и ей. Стоит, рычит. Медведица потопталась, потопталась и ушла. Вот где преданность животных. А вы говорите — сестра. Да это ж реальная история из жизни, не байка.
Вероника всхлипнула.
— Я не… Я правда…
— Ладно, — сказала я. — Гриш, оставь нас.
Он вышел. Дверь мягко закрылась. Я села обратно. Вероника осталась на полу. Я смотрела на ее макушку. Волосы сальные, седые пряди. Раньше она бы скорее умерла, чем вышла из дома без укладки.
— Встань, — повторила я. — Сядь на стул. И без истерик.
Она поднялась, шатаясь. Села. Я налила ей воды из бутылки. Она выпила залпом, как будто неделю не пила.
— Говори, — сказала я. — Только по делу. Без «прости». Без «я не знала». Кто, что, когда.
И она начала.
### Что рассказала Вероника
Сначала сбивчиво, потом все ровнее. Вадим после свадьбы занялся стройкой. Сначала коттеджи, потом какой-то крупный объект. Брал кредиты на фирму, оформленную на отца. Отец подписывал не глядя — ему лишь бы не трогали. Вероника тоже подписывала. Сначала верила. Потом начались просрочки. Вадим приносил бумаги, просил перекредитоваться. Квартиру бабушкину переписали на него — «так надо, для банка». Потом продали. Деньги ушли. Куда — она не знает. Он говорил: «Скоро все вернется, ты же мне веришь?»
Потом он пропал. На неделю. На две. Телефон недоступен. А через месяц пришли люди. Серьезные. С бумагами. Оказалось, на отце висит четыре кредита и поручительство по чужому бизнесу. На Веронике — два. Квартиру, которую им оставили родители, уже арестовали. Машину забрали. Папа слег с сердцем. Мама — инсульт. Лежат в разных больницах. Вероника мотается между ними, ночует у знакомой. Работала где-то в регистратуре, но сократили. Детей нет. Вадим, как выяснилось, давно живет с какой-то дамой в Сочи. Или в Турции. Никто не знает.
— Почему я? — спросила я. — Почему не подруги? Не его родня?
Вероника опустила глаза.
— У него родня… они сказали, что знать нас не знают. А подруги… — она дернула плечом. — У них теперь свои семьи. Им не до нас.
— А я, значит, не своя семья.
Она молчала.
Я встала, подошла к окну. Дождь заливал город. Внизу машины, зонты, светофоры. Двадцать четвертый этаж. Когда-то я ночевала в «девятке» и ела батон с плавленым сырком. Тогда я думала, что хуже не бывает. Оказалось, бывает. Только хуже было не мне.
— Я не дам тебе два миллиона, — сказала я, не оборачиваясь.
Она ахнула. За спиной заскрипел стул.
— Но я не выгоню тебя сейчас.
— Алина…
— Завтра в десять придешь с юристом. С моим юристом. Принесешь все документы. Все, что есть. Если там вранье — развернешься и уйдешь. И больше не придешь. Поняла?
— Поняла, — прошептала она.
— И еще. — Я обернулась. — Ты сейчас поедешь не к знакомой. Я скажу Григорию, он отвезет тебя в гостиницу. Заплачу за три дня. Но это не подарок. Это чтобы ты не сдохла по дороге. Ясно?
Она кивнула. По лицу текло, но уже не вой, а так, мокрота.
— Я не жду, что ты простишь, — сказала она вдруг. — Я вообще ничего не жду. Просто… папа тебя звал. В больнице. Когда в себя приходил. Он говорил: «Алина, доченька…»
— Хватит, — сказала я. — Не надо.
Я нажала кнопку на столе.
— Катя, вызови Григория. И распечатай мне список больниц. Все, где лежат Виктор Петрович и Елена Сергеевна. Быстро.
Катя пискнула: «Сделаю».
Вероника встала. У двери обернулась.
— Алина, я знаю, что не заслужила. Но спасибо.
Я не ответила. Дверь закрылась. Я осталась одна. Кофе остыл еще утром. На отчете расплылась клякса. Я взяла телефон, посмотрела на контакты. Там были только рабочие. Ни мамы, ни папы, ни сестры. Я стерла их десять лет назад.
И вот теперь палец завис над экраном. Я набрала в поиске: «кардиология Санкт-Петербург». Потом добавила: «сосудистая хирургия». В горле стоял ком. Я выпила холодный кофе. Он был горький, как полынь.
За окном лил дождь. Я не знала, что буду делать завтра. Но точно знала, что не смогу просто сидеть и ждать. Даже после всего. Даже после «девятки». Даже после трех тысяч.
## ЧАСТЬ 3
### Тот же вечер
Я просидела в кабинете до темноты. Катя принесла распечатку — три больницы, два адреса. Папа в кардиологии на Пироговской, мама в сосудистом центре на Ваське. Я сложила листы вчетверо, сунула в сумку. Домой ехала на такси, хотя обычно хожу пешком. Просто не было сил на метро.
Дома — пустая квартира. Съемная, однушка, но своя. Я сняла пальто, не включая свет, села на кухне. Часы тикали. Холодильник гудел. Я налила воды, но не выпила. Поставила стакан, он покрылся испариной. В голове крутилось: «папа тебя звал». И еще: «или она выметается, или я забираю вещи». Десять лет прошло. А голос Вероники тот же. Только тогда он был наглый, а сейчас — как у побитой собаки.
Я не спала. Лежала, смотрела в потолок. Телефон светился: «Катя: документы отправила на почту. Марина Львовна подтвердила встречу на 10:00». Марина Львовна — наш корпоративный юрист. Женщина жесткая, из бывших следователей. Я ей доверяла.
Утром встала разбитая. Кофе не лез. Надела серый костюм, волосы собрала в хвост. В зеркале — уставшая тетка. А когда-то мне было двадцать два, и я ночевала в «девятке».
### Десять утра. Переговорка
Вероника пришла ровно. Не опоздала. На ней была та же куртка, но волосы она хоть расчесала. Села напротив, руки на коленях. Марина Львовна разложила бумаги.
— Итак, — сказала она, не здороваясь. — Что у нас есть?
Вероника вытащила пакет. Трясущимися руками. Марина просматривала листы, что-то помечала. Я сидела сбоку, не вмешивалась.
— Кредитный договор на Виктора Петровича. Три миллиона. Оформлен год назад. Подпись — не его. Почерковедческая экспертиза не делалась, но видно, что подделка. Доверенность на Вадима. Нотариус — липовый. Такого нотариуса в реестре нет. — Марина отложила лист. — Поручительство по ООО «Стройинвест». Фирма-однодневка. Директор — подставное лицо. Ваш муж, Вероника, там даже не числится.
— А на мне? — спросила Вероника.
— На вас два кредита. Один потребительский, сто тысяч. Второй — ипотека. Квартира, которую вы продали. Точнее, которую продал Вадим по вашей доверенности. Деньги ушли на счет в другом банке. Счет закрыт.
Вероника сжала кулаки. Побелела.
— Я не знала… Я думала, он…
— Вы подписывали, — сказала Марина. — Не глядя. Это ваша проблема. Но есть шанс доказать мошенничество. Если подать заявление. Полиция, скорее всего, откажет. Но с хорошим адвокатом можно продавить.
— Сколько? — спросила я.
Марина посмотрела на меня.
— Адвокат — от двухсот тысяч. Плюс экспертизы. Плюс, если суд. Но это долго. И не факт.
Я кивнула.
— А по папе?
— Здесь проще. Подделка подписи. Заявление в полицию. Плюс гражданский иск к Вадиму. Но он, как я понимаю, за границей. Имущества нет. Так что… — Она развела руками. — Реально можно снять кредит с отца. Но это время.
Вероника всхлипнула. Марина глянула на нее без жалости.
— Дальше. Больницы. У Виктора Петровича инфаркт. Нужна операция. Квота не дается, потому что он числится должником. Якобы неплательщик. Это тоже снимается через суд. Но пока — только платно. Примерно четыреста тысяч. Мама — инсульт. Там реабилитация. Тоже платно. Еще триста.
В комнате стало тихо. Я слышала, как в коридоре кто-то катит тележку с кофе.
— Итого, — сказала я. — Миллион. Плюс адвокат. Плюс ваши кредиты. Около двух. Так?
Марина кивнула.
Вероника уронила голову.
— Я не прошу, — прошептала она. — Я просто…
— Замолчи, — сказала я. Не грубо, но твердо. — Я решаю.
Она замолчала.
Я смотрела на бумаги. На подпись отца. Кривую, дрожащую. Он всегда так подписывал — быстро, не глядя. Я вспомнила, как он учил меня в детстве: «Алина, никогда не подписывай, не прочитав». А сам…
— Марина Львовна, — сказала я. — Подготовьте все. Заявление. Иски. Договор с адвокатом. Я оплачу. Но больницы — напрямую. Не ей в руки.
— Разумно, — сказала Марина.
Вероника подняла глаза. В них было что-то такое… не благодарность. Скорее, страх. Как будто она ждала подвоха.
— И еще, — сказала я. — Я поеду в больницу. Сегодня. Одна.
— Алина… — начала Вероника.
— Одна. Ты меня поняла.
Она кивнула.
### Больница на Пироговской
Я приехала к обеду. Дождь кончился, но было сыро. В холле пахло хлоркой и чьим-то супом. Я подошла к стойке, назвала фамилию. Медсестра глянула в компьютер.
— Виктор Петрович? В шестой палате. Только он слабый. Не утомляйте.
Я шла по коридору. Линолеум, стены цвета чая. В палате на четыре койки. Две заняты. У окна лежал отец. Постарел. Щеки впали, руки поверх одеяла — желтые, в венах. Я остановилась в дверях. Он не спал. Смотрел в потолок.
— Пап.
Он повернул голову. Медленно. Глаза мутные, но узнал. Губы дрогнули.
— Алина… — Голос как из жестяной банки. — Ты… пришла.
Я подошла. Села на стул. Рядом стояла капельница, пищала. Я взяла его руку. Холодная. Он сжал мои пальцы. Слабо.
— Прости, — сказал он. — Я… тогда…
— Не надо, — сказала я. — Потом.
Он кивнул. Глаза заблестели. Я смотрела на его седую щетину, на воротник больничной рубахи, на тапочки под койкой. Один тапок был порван.
— Я все улажу, — сказала я. — Операцию сделают. Ты только держись.
Он снова кивнул. Потом закрыл глаза. Медсестра подошла, проверила капельницу.
— Устал, — шепнула она. — Вы приходите завтра. Утром.
Я вышла в коридор. Прислонилась к стене. Никто не видел, как у меня затряслись руки. Я достала телефон, набрала Катю.
— Катя, — сказала я, и голос не дрогнул. — Оплати больнице Пироговской счет на Виктора Петровича. Все, что есть. И найди сиделку. Круглосуточно.
— Сделаю, Алина Викторовна.
Я сбросила. Постояла еще. Потом пошла к выходу. Впереди была мама. И разговор с ней. Но это уже завтра.