## «Я возражаю»
### В зале
В зале стало так тихо, что было слышно, как где-то в углу капает вода из-под цветов. Ну, или это просто у Марины в ушах звенело. Она стояла у арки, руки ледяные, букет уже валялся на полу, а перед ней медленно шёл тот самый мужчина в строгом костюме.
Артём сначала засмеялся. Так, знаете, нервно, будто ему сказали, что ресторан закрыт.
— Извините, — сказал он в микрофон. — У нас, кажется, небольшое недоразумение.
Мужчина не улыбнулся. Он поднялся на одну ступеньку и посмотрел прямо на Марину.
— Меня зовут Григорий, — сказал он. — Я приехал не свадьбу ломать. Я приехал сказать правду.
Артём шагнул вперёд, хотел взять его за локоть. Григорий даже не двинулся. Просто посмотрел. Артём убрал руку. Как-то быстро убрал.
В первом ряду мама Марины прижала ладонь ко рту. У неё в другой руке была салфетка, которую она всё время комкала. Гости начали шептаться. Кто-то достал телефон. Кто-то — второй.
— Это цирк, — громко сказал друг Артёма, тот самый, с которым они за дверью разговаривали. — Охрана!
Но охрана не шла. Может, никого не было. Может, была, но стояла и смотрела, как и все.
Григорий подошёл к Марине. Близко, но не слишком.
— Вы слышали? — тихо спросил он. — За дверью. Про спор.
Марина кивнула. Горло сжало, слова не лезли.
— Тогда скажите им, — он кивнул на зал. — Не мне. Им.
Артём дёрнулся:
— Марина, не слушай этого… этого человека. Я не знаю, кто он. Он явно больной. Или ему заплатили.
Григорий повернулся к нему.
— Десять тысяч долларов, — сказал он спокойно. — Ты сказал, что не сможешь заставить официантку влюбиться и довести до свадьбы. А после свадьбы — доступ к деньгам. Потом развод. Так?
В зале кто-то ахнул. Артём побледнел. Не сильно, но Марина увидела, как у него дёрнулась щека.
— Это бред, — сказал Артём. — Она уборщица. Какие деньги? Вы вообще кто?
Григорий достал из внутреннего кармана папку. Обычную такую, серую, на резинке. Положил на стол рядом с регистрацией брака. Регистраторша, бедная, уже минут пять сидела с открытым ртом и не знала, куда деться.
— Тут не про деньги, — сказал Григорий. — Тут про её отца.
Марина вздрогнула.
— Мой отец умер, — сказала она. — Давно. Я была подростком.
— Я знаю, — кивнул Григорий. — Я был на похоронах. Стоял в самом конце. Ты меня не помнишь, ты тогда вся в чёрном была, держалась за маму. А я не подходил. Не мог.
Он помолчал. В зале кто-то кашлянул. Артём хотел что-то сказать, но Григорий поднял руку. Коротко так. И Артём замолчал.
— Твой отец, Иван, — начал Григорий. — Мы с ним вместе в тайге работали. Это реальная история из жизни, которую не расскажешь первому встречному. Мы тогда в лесу застряли. На три дня. С нами был его пёс, Лютый. Здоровый такой, лохматый, я его сначала боялся. А он нас вытащил. Встреча с медведем — отдельная песня. Я до сих пор иногда просыпаюсь и слышу, как ветки трещат. Выживание в лесу — это не по телевизору. Это когда ты жрёшь кору и молишься, чтобы дождь не пошёл. И преданность животных — я тогда впервые понял, что это не красивые слова. Лютый нас не бросил. Он лаял, отводил медведя, потом лежал с нами, грел. Твой отец тогда сказал: «Если я не вернусь, Гриша, найди мою дочь. Просто посмотри, чтобы у неё всё было нормально». Я пообещал.
Марина смотрела на него и не понимала, плакать ей или бежать. Внутри было пусто. Как в квартире, из которой вынесли всю мебель.
— Почему сейчас? — спросила она. — Почему не раньше?
Григорий вздохнул.
— Я искал. Потом потерял вас. Вы переехали. Я думал, всё, не найду. А потом случайно увидел этого, — он кивнул на Артёма. — В одном заведении. Он хвастался. Не мне, я сидел в углу. Но я услышал.
Артём снова влез:
— Это ложь. Он врёт. Марина, ты же меня знаешь. Я тебя люблю.
Марина посмотрела на него. На его дорогой костюм, на часы, на ту самую улыбку, которой он её полгода обманывал. И ничего не почувствовала. Даже злости. Просто усталость.
Она взяла микрофон у ведущего. Тот не сопротивлялся.
— Я слышала, — сказала она. Голос сначала дрогнул, потом стал ровнее. — Я стояла за дверью. Артём сказал: «Ты всего лишь спор». И ещё про десять тысяч. И про развод.
Зал загудел. Мама Марины встала. Артём шагнул к Марине:
— Дай сюда. Ты не понимаешь, что говоришь. Ты на нервах.
Григорий встал между ними. Не резко. Просто оказался там, где нужно.
— Не подходи, — сказал он. — Ты уже достаточно сделал.
Артём посмотрел на него. Григорий был выше, шире в плечах, и в нём было что-то такое, из-за чего спорить не хотелось. Артём отступил.
Марина сняла кольцо. Положила на стол, рядом с папкой. Кольцо звякнуло. Тихо так.
— Я не выйду за вас, — сказала она. — И праздника не будет. Извините, что так вышло.
Она повернулась и пошла к выходу. Ноги в туфлях подгибались, платье цеплялось за стулья, но она шла. Григорий пошёл за ней. В коридоре было прохладно. Где-то играла музыка из другого зала. Кто-то смеялся. Обычная жизнь.
Марина остановилась. Прислонилась к стене. Григорий стоял рядом, не трогал её.
— Кто вы на самом деле? — спросила она.
— Друг твоего отца, — сказал он. — И, наверное, последний, кто помнит, как он смеялся. Он умел смеяться, знаешь. Громко так. На весь лес.
Марина хмыкнула. Невесело.
— У меня сейчас нет ни жениха, ни свадьбы. И, кажется, ни работы. Я уволилась, чтобы переехать к Артёму.
— Работа — это решаемо, — сказал Григорий. — Поехали. Надо поговорить. У меня в машине термос. Чай, правда, остыл, но это лучше, чем ничего.
Она посмотрела на него. Потом на дверь зала, откуда доносился гул. Потом на улицу, где шёл дождь.
— А куда ехать? — спросила она.
— Ко мне. На время. Я живу за городом. Не дворец, но крыша есть.
Она кивнула. Не потому что доверяла. Просто не было сил спорить.
### В машине
В машине пахло бензином и мокрой собакой. Марина села на переднее сиденье. Григорий завёл мотор. Дворники заскрипели.
— Твой отец оставил тебе не квартиру, — сказал он, глядя на дорогу. — Он оставил тебе лес. Участок в тайге. И собаку. Точнее, потомка того самого Лютого. Лютый-младший. Он тебя ждал.
Марина уставилась на него.
— Собаку?
— Ага, — сказал Григорий. — Здоровый, лохматый. Характер — копия отца. Твоего отца, в смысле. Не собачьего. Хотя, может, и собачьего тоже.
Марина отвернулась к окну. Дождь стучал по стеклу. В голове было пусто и гулко, как в том самом лесу, где она никогда не была.
— Я не умею с собаками, — сказала она.
— Научишься, — ответил Григорий. — Я тоже не умел. Пока один пёс не вытащил меня из-под медведя.
Он замолчал и включил поворотник. Впереди был светофор. Красный.
Марина закрыла глаза. Впервые за сегодня ей стало не страшно. Просто странно. И немного холодно. Она обхватила себя руками.
— Григорий, — сказала она.
— М?
— А что в папке?
Он не ответил сразу. Дождался зелёного, поехал.
— Документы, — сказал он. — И фотографии. Там твой отец. Молодой. С Лютым. И ещё кое-что. Но это уже дома. Не в машине.
Марина кивнула. Дома. У неё давно не было дома. Только съёмные квартиры и чужие кухни.
Машина свернула на трассу. Город остался позади. Впереди была темнота, дождь и человек, которого она видела впервые в жизни. Но почему-то она ему верила. Хотя после Артёма уже ни в чём не была уверена.
Григорий протянул руку и включил печку.
— Чай, — сказал он. — В термосе. Будешь?
— Буду, — сказала Марина.
Она взяла пластиковый стаканчик. Чай был чуть тёплый. Пах корицей. Марина сделала глоток и посмотрела на дорогу.
Впереди мигнул знак: «Тайга. 30 км».
Она не знала, что там будет. Но впервые за долгое время ей хотелось это узнать.
## Дорога
Знак «Тайга. 30 км» мелькнул и остался позади. Марина даже не сразу сообразила, что он значил. Просто ещё одна табличка на трассе. Мокрые ёлки по бокам, редкие фонари, потом и они кончились. Только фары выхватывали из темноты куски асфальта, да дворники скрипели, как несмазанная дверь.
Григорий молчал. Руки на руле, глаза вперёд. Марина тоже молчала. В стаканчике остался чай, холодный, с плавающей корицей. Она держала его в руках, чтобы чем-то занять пальцы. Пальцы всё равно дрожали.
— Поворот будет резкий, — сказал Григорий. — Держись.
Она не поняла, к чему он. Через минуту машину дёрнуло вправо, на грунтовку. Колёса зашуршали по грязи. Ветки заскребли по крыше. Марина вцепилась в стаканчик. Чай плеснул на колени. Она выругалась шёпотом.
— Извини, — сказал Григорий. — Дорогу размыло. Я предупреждал.
— Я не про дорогу.
Он глянул на неё. Коротко.
— А. Ну да.
Больше не сказал ничего. Марина смотрела в окно. Там была чернота. Иногда мелькали глаза — чьи-то, лесные. Может, зайцы. Может, просто отсветы. Она не разбиралась.
Дом появился неожиданно. Сначала — свет в окне, жёлтый, тёплый. Потом — забор, покосившийся, но крепкий. Потом — сама изба. Не дворец, как и говорил Григорий. Обычный деревянный дом, с трубой, из которой шёл дым. На крыльце горела лампочка.
Машина остановилась. Григорий заглушил мотор.
— Приехали.
Марина не двинулась. Смотрела на дом и думала, что сейчас, наверное, надо выйти. Но тело не слушалось.
Григорий вышел первым. Хлопнул дверью. Потом открыл её со стороны Марины.
— Пойдём. Тут недалеко.
Она вышла. Ноги сразу промокли. Туфли, свадебные, белые, утонули в грязи. Марина посмотрела на них и засмеялась. Нервно, коротко. Григорий не спросил, что смешного. Просто пошёл к крыльцу.
Из-за дома выскочила собака.
Марина отшатнулась. Собака была огромная. Лохматая, серая, с широкой мордой. Она неслась прямо на них, и Марина уже представила, как эти зубы вцепятся ей в руку.
— Стоять, — сказал Григорий. Спокойно так.
Собака затормозила. Лапы разъехались. Она села, но хвост ходил из стороны в сторону, как метроном. Григорий подошёл, потрепал её за ушами.
— Это Лютый-младший. Точнее, Лютый Третий. Я зову просто Лютый.
Марина стояла в двух метрах. Не двигалась.
— Он кусается?
— Только если ты ему не понравишься. Пока что он всех любит. Даже почтальона.
Лютый смотрел на Марину. Носом дёргал. Потом встал, подошёл. Медленно. Марина замерла. Пёс обнюхал её платье, руки. Ткнулся носом в ладонь. Мокрый нос, холодный. Марина дёрнула рукой, но не убрала.
— Он тебя узнал, — сказал Григорий.
— Как?
— Не знаю. Запах, наверное. Отца твоего помнит. Или просто чует, что ты своя.
Марина посмотрела на пса. Тот сел у её ног и вздохнул. Тяжело так, будто ему всё это надоело.
— Я не своя, — сказала она. — Я вообще не понимаю, что тут делаю.
— Пойдём в дом, — сказал Григорий. — Там разберёшься.
### Дом
Внутри пахло дровами и старыми книгами. Марина вошла и остановилась. На стенах висели фотографии. Много. Чёрно-белые, цветные, выцветшие. На одной — молодой мужчина с бородой, в телогрейке. Рядом — собака, похожая на Лютого, только меньше. Мужчина смеялся. Громко, широко, во все зубы. Марина узнала его сразу. Хотя никогда таким не видела.
— Папа, — сказала она. Голос сел.
Григорий закрыл дверь. Снял куртку, повесил на гвоздь.
— Он самый.
Марина подошла ближе. Пальцы коснулись стекла. На фото отец держал в руках что-то. Может, рыбу. Может, просто корягу. Она не разобрала.
— Я его таким не помню, — сказала она. — Он приезжал уставший. Молчал. Смотрел телевизор. Я думала, он всегда такой.
— Он не всегда был такой, — сказал Григорий. — Просто потом стал.
Марина обернулась.
— Почему?
Григорий не ответил. Вместо этого взял чайник, налил воды, поставил на плиту. Зажёг спичку. В доме стало слышно, как гудит огонь.
— Садись, — сказал он. — Есть будешь?
— Не знаю.
— Значит, будешь. У меня пельмени. Магазинные, но нормальные.
Он достал кастрюлю. Загремел крышками. Марина села на табурет. Лютый лёг у её ног. Голова на лапах, глаза закрыты. Как будто он тут всю жизнь.
На столе лежала папка. Та самая. Серая, на резинке.
— Открывай, — сказал Григорий, не оборачиваясь.
Марина помедлила. Потом сняла резинку. Внутри были бумаги. Какие-то справки, старые, пожелтевшие. Фотографии. И конверт. Без надписи.
Она открыла конверт. Внутри — листок, сложенный вчетверо. Почерк отца. Она узнала бы его из тысячи. Кривые буквы, наклон влево.
«Марина, если ты это читаешь, значит, Гриша меня пережил. Слушай его. Он не чужой. И ещё. Не продавай лес. Никому. Даже если будут предлагать много. Особенно если будут предлагать много».
Марина перечитала. Потом ещё раз.
— Что это значит? — спросила она.
Григорий поставил перед ней тарелку. Пельмени дымились. Он сел напротив.
— Это значит, что кто-то хочет этот участок. Давно хочет. Твой отец отказал. Ты отказалась, сама того не зная. А Артём…
Он не договорил. Марина подняла глаза.
— Артём что?
— Артём не просто так тебя выбрал. Он знал про лес. Кто-то ему сказал. Может, случайно. Может, нет.
Марина отложила вилку. Есть расхотелось.
— Мама? — спросила она. — Она знала?
Григорий пожал плечами.
— Не знаю. Может, знала. Может, нет. Но кто-то знал точно.
За окном завыл ветер. Лютый поднял голову. Уши торчком. Потом зарычал. Тихо, из глубины груди.
Григорий встал. Подошёл к окну. Отодвинул занавеску.
— Что там? — спросила Марина.
— Машина, — сказал он. — Едет.
Он посмотрел на неё.
— Ты кому-то говорила, куда мы едем?
Марина покачала головой. Телефон лежал на столе, экран тёмный. Она взяла его. Пропущенных — двадцать три. От Артёма. От мамы. От незнакомого номера.
Лютый зарычал громче.