
…А однажды ночью я проснулась и увидела, что она жуёт.
В темноте было не разглядеть, что именно, но звук был странный — сухой, шершавый, будто она грызла старую бумагу или кору. Я лежала на печи, затаив дыхание, и боялась пошевелиться. Брат спал рядом, свернувшись калачиком. Бабушка сидела на краю лежанки, сгорбившись, и медленно, методично жевала.
Утром я посмотрела на её руки — они были в чём-то тёмном, липком. Я не стала спрашивать. Но когда она снова не встала, я подошла к её постели и увидела под подушкой куски чёрного, заскорузлого хлеба — вернее, того, что когда-то было хлебом. Он был весь в плесени и какой-то трухе. Бабушка, видимо, собирала заплесневелые корки, которые мы выбрасывали, и по ночам ела их, чтобы мы не видели.
— Бабушка, — прошептала я, — ты же говорила, что сыта.
Она открыла глаза — мутные, глубоко запавшие — и улыбнулась одними губами:
— Я и сыта, внученька. Это я так… балуюсь.
Я выбежала во двор, чтобы не заплакать при ней. Весна была холодная, земля ещё не оттаяла, и есть было совсем нечего. Тётя Мотря, у которой бабушка будто бы «ела днём», сама пухла от голода. Я знала это точно: её сын, мой ровесник, приходил к нам просить хоть картофельную очистку.
В тот день я решилась. Взяла старый мешок и пошла к ферме — там, за огородом, иногда оставались подгнившие корнеплоды в ямах. Я копала замёрзшую землю руками, пока не нашла несколько почерневших картофелин. Дома я их очистила, срезала гниль, а из остатков сварила жидкую похлёбку. Бабушке сказала, что это тётя Мотря прислала.
Она долго смотрела в чашку, потом перекрестилась и заплакала — впервые за всё время.
— Прости меня, старую, — прошептала она. — Я думала, вы не заметите… Я хотела, чтобы вам больше досталось.
С того дня мы стали есть вместе — по одной картофелине на троих, но зато честно. А бабушка перестала прятать заплесневелые корки. Она говорила, что теперь у неё есть силы, потому что «вместе и голод не так страшен».
Весна сорок седьмого была последней, когда мы считали картофелины поштучно. Потом стало легче. Но я до сих пор помню тот ночной звук — сухой, шершавый — и бабушкины руки, пахнущие плесенью и любовью.
После того дня бабушка будто немного ожила. Не то чтобы силы вернулись — нет, она всё ещё еле поднималась, и руки у неё дрожали так, что чашку держала двумя ладонями, — но в глазах появилось что-то другое. Раньше она смотрела сквозь нас, будто уже прощалась. А теперь — следила, как мы едим, и хмурилась, если я отдавала брату слишком много.
— Ты тоже ешь, — говорила она. — Слышишь? Я старенькая, мне много не надо. А вам ещё жить.
Брат мой, которому было девять, кивал и делал вид, что ест. А сам незаметно подкладывал куски обратно в чугунок. Я видела это и молчала. У нас в доме вообще стало мало слов. Зато много взглядов — таких, от которых щемило в груди.
Весна шла медленно. Снег сходил серыми лохмотьями, и во дворе показалась земля — чёрная, мокрая, с прошлогодней травой. Мы с братом ходили по огороду и искали, что осталось с осени: мёрзлую картошку, забытую свёклу, корешки. Всё, что находили, несли домой. Бабушка перебирала это на столе, вздыхала, но варила. Иногда получалось так мало, что похлёбка была почти прозрачной. Мы ели её с чёрным хлебом, который выдавали по карточкам — маленький, тяжёлый, как глина.
Однажды к нам пришла тётка Мотря. Она была худая, с серым лицом, и глаза у неё были красные, будто она давно не спала. Принесла полбанки молока — не знаю, где она его взяла.
— Держите, — сказала она. — Для бабки. Я слышала, она совсем слегла.
Бабушка из-за печки отозвалась:
— Не слегла я. Живая ещё.
Тётка Мотря прошла к ней, села на край лежанки, и они долго молчали. Я стояла в дверях и слышала, как тётка Мотря тихо говорит:
— Нюра, ты держись. Скоро легче будет. Вот земля отойдёт, лебеда пойдёт, крапива. Мы выживем.
Бабушка усмехнулась:
— Я-то уже своё отжила. Ты за них держись, за ребятишек.
Тётка Мотря вышла от нас с красными глазами и больше не приходила. Через неделю её сын, Валька, прибежал к нам и сказал, что мать слегла. Мы с братом понесли ей ту самую полбанку молока — не открывали, берегли. Но когда пришли, в доме у них было холодно и пусто, а тётка Мотря лежала на кровати и не узнавала нас.
Валька сидел рядом и плакал беззвучно, только плечи тряслись.
Бабушка, когда мы вернулись, всё поняла по нашим лицам. Она долго молчала, потом сказала:
— Вот и Мотря… А ведь моложе меня была.
В ту ночь я слышала, как она молится. Шёпотом, но я разобрала слова: «Господи, забери меня, а их оставь. Им жить да жить».
Я зажала рот руками, чтобы не закричать. Мне хотелось вскочить и сказать ей, что нельзя так, что мы без неё не сможем. Но я не встала. Я лежала и слушала, как она шепчет, и по щекам у меня текли слёзы, холодные, как вода из колодца.
Утром бабушка попросила есть. Это было странно — последние дни она почти не ела. Я обрадовалась, подала ей картошку. Она съела всю, до крошки, и сказала:
— Ну вот. Теперь можно и поработать.
Она велела мне принести старый таз и воду. Потом села на пороге, засучила рукава и стала перебирать картофельные очистки, которые я оставила для скотины. Я не понимала, зачем.
— Не смотри так, — сказала она. — Я тесто сделаю. Из очисток. Люди так делают.
Я видела, как она мешает эту серую массу, добавляет немного муки — последние остатки, — и у меня внутри всё переворачивалось. Но я молчала. Если бабушка что-то решила, спорить с ней было бесполезно.
Лепешки получились тёмные, плотные, с горьковатым привкусом. Брат сморщился, но съел. А я ела и думала: вот так и выживают. Не красиво, не вкусно, а просто — потому что надо.
В конце апреля земля наконец оттаяла. Мы с братом вышли в огород и стали копать грядки. Силы были ещё слабые, но солнце грело, и от этого становилось легче. Бабушка сидела на крыльце, укутанная в старый платок, и командовала:
— Ровнее, ровнее. Вот здесь картошку посадим.
Картошки на посадку почти не было. Я отобрала несколько самых мелких, почти с горошину, и закопала их в землю с такой осторожностью, будто это были не картофелины, а золото. Может, так и было.
В мае пошла крапива. Мы с братом рвали её голыми руками — жглась она так, что я потом всю ночь мазала ладони сметаной, которую нам дала соседка за то, что мы ей помогли вскопать огород. Но крапива оказалась спасением. Бабушка варила из неё щи — зелёные, пахнущие весной. Мы ели их с лепёшками из очисток и чувствовали себя почти счастливыми.
А потом случилось то, о чём я до сих пор вспоминаю с болью.
Бабушка опять перестала вставать. На этот раз — совсем. Она лежала на печи, маленькая, как ребёнок, и почти не открывала глаз. Мы с братом сидели рядом и держали её за руки. Она уже не могла говорить, только сжимала наши пальцы — слабо-слабо.
В ночь на девятое мая она умерла.
Мы не сразу поняли. Утром я проснулась и увидела, что она смотрит в потолок, а грудь у неё не поднимается. Я позвала её — тихо, потом громче. Брат заплакал. А я не могла. Во мне было так пусто, будто всё выгорело.
Хоронили её всем селом. Люди пришли — худые, серые, но пришли. Тётка Мотря к тому времени уже встала и приковыляла с палочкой. Она стояла над могилой и плакала, а Валька держал её за руку.
После похорон мы остались одни. Я и брат. Мне было тринадцать, ему девять.
И тогда я поняла, что теперь я — за старшую. Теперь я буду резать свою картошку пополам. Теперь я буду говорить брату: «Я сыта. Я поела».
После бабушки в доме стало тихо так, что звенело в ушах. Я просыпалась по ночам и слушала эту тишину — она давила, как мокрая земля. Брат спал на печи, свернувшись в клубок, и во сне всхлипывал. Я лежала рядом и думала: что теперь? Как жить? Кто нам скажет, что делать?
Утром я вставала первой. Топила печь, ставила чугунок с водой, бросала туда горсть крупы, которую нам оставили соседи после похорон. Потом будила брата:
— Вставай. Есть будем.
Он открывал глаза, смотрел на меня так, будто ждал, что я скажу что-то ещё. Но я не знала, что сказать. Я говорила то же, что говорила бабушка: «Ешь, а то остынет». И он ел.
В школу я его водила сама. Учительница, Марья Петровна, посмотрела на нас, когда мы пришли в первый раз после похорон, и ничего не сказала. Только погладила брата по голове и дала ему кусок мела — рисовать. Он рисовал на доске кривые домики и человечков. А я сидела за последней партой и смотрела в окно, где на школьном дворе росла лебеда.
Дома было пусто. Я ходила по комнате и разговаривала с бабушкой — шёпотом, чтобы брат не слышал. Рассказывала ей, что мы поели, что брат выучил стишок, что картошка в огороде взошла. Мне казалось, что она слышит. Может, и слышала.
В июне пришёл председатель сельсовета — дядя Фёдор, худой мужик с прокуренными усами. Он долго топтался в сенях, мял шапку в руках, потом сказал:
— Так, ребята. Надо вам как-то определяться. Есть у вас родня?
Я сказала, что нет. Никого.
Он почесал затылок и сказал:
— Ну, значит, так. Оформим тебе опекунство на брата. Будешь за старшую. Хозяйство у вас есть? Корова была?
Коровы у нас не было. Была коза, но её ещё зимой продали за муку. Дядя Фёдор вздохнул и ушёл. А через три дня вернулся с бумагой, на которой было написано, что я, такая-то, назначаюсь опекуном своего несовершеннолетнего брата. И ещё принёс два куска мыла и мешок картошки — «от колхоза».
С этого дня я почувствовала, что детство кончилось. Не то чтобы оно было до этого — после мамы и отца мы уже не были детьми. Но теперь и вовсе. Я стала ходить в сельсовет, как на работу: просить то муки, то керосина. Дядя Фёдор каждый раз ворчал, но выписывал. А однажды сказал:
— Слушай, девка. Ты бы в колхоз пошла. Работы много, но и паёк будет. А брат твой в школу пусть ходит.
Я согласилась. С четырнадцати лет я начала работать на полях — полоть, окучивать, собирать колоски. Руки у меня огрубели, спина болела так, что по ночам я не могла уснуть. Но паёк давали — настоящий, с мукой и крупой. Брат перестал быть таким бледным.
А ещё я начала петь. Не для кого-то — для себя. Когда шла с поля домой, тихонько пела бабушкины песни, которые она мне в детстве напевала. Голос у меня был не очень, но в песнях было что-то такое, от чего становилось легче. Будто бабушка рядом шла.
В августе мы с братом выкопали первую картошку. Молодую, мелкую, но свою. Я сварила её в мундире, посолила крупной солью и поставила на стол. Брат смотрел на неё круглыми глазами.
— Это всё нам? — спросил он.
— Всё нам, — сказала я. — Ешь.
Он взял картофелину, откусил и вдруг заплакал. Я испугалась:
— Ты чего? Горячо?
Он мотал головой и плакал, а потом сказал:
— Бабушка бы порадовалась.
Я обняла его и тоже заплакала. Мы сидели на полу, ели молодую картошку и плакали. А за окном было лето — тёплое, зелёное, живое. И впервые за долгое время мне показалось, что мы справимся.
Осень пришла быстро. В сентябре ударили первые заморозки, и мы с братом носили из огорода всё, что успело вырасти: свёклу, морковь, позднюю картошку. Урожай был скудный — земля ещё не отошла от войны, да и сил у нас было мало. Но всё же мы набили подпол так, что к ноябрю там было чем дышать.
Брат пошёл в третий класс. Я провожала его до школы каждое утро, а потом бежала на ферму — меня определили помощницей доярки. Работа была тяжёлая: вставать в четыре утра, доить вместе с тёткой Клавой восемь коров, чистить стойла. Руки у меня трескались от воды и холода, я мазала их гусиным жиром, который выпросила у соседки. Но зато нам стали давать молоко — по литру в день. Брат пил его и на глазах розовел.
В октябре к нам в дом постучался человек. Было уже темно, мы сидели на печи и учили с братом стихотворение про зиму. Стук был тихий, неуверенный. Я накинула платок и пошла открывать.
На пороге стоял мужчина в солдатской шинели, без руки. Левый рукав был аккуратно подвёрнут и заколот булавкой. Лицо у него было серое, усталое, а глаза — внимательные, будто он всё время что-то проверял.
— Здравствуйте, — сказал он. — Я слышал, тут дети одни живут. Бабушка умерла?
Я кивнула, загораживая собой дверной проём.
— Я не милостыню просить, — быстро сказал он. — Я работать могу. Слышал, у вас огород, дров нет. Могу наколоть. И печку починить, если надо.
Я не знала, что сказать. В деревне все друг друга знали, а этого человека я видела впервые. Он, будто поняв мои мысли, добавил:
— Я не из ваших мест. Воевал, потом в госпитале лежал. Вернулся — а дом сгорел. Вот, хожу, где приютят.
Брат выглянул из-за моей спины. Мужчина посмотрел на него и улыбнулся — криво, одной стороной рта, но по-доброму.
— Тебя как звать? — спросил он.
— Витя, — ответил брат.
— А меня дядя Гриша. Ну что, хозяюшка, пустишь погреться?
Я пустила. Не знаю почему. Может, потому что устала быть одна. Может, потому что в его глазах было что-то такое же, как у нас — потерянное и упрямое.
Дядя Гриша прожил у нас неделю. За это время он наколол дров на всю зиму, починил крыльцо, которое совсем развалилось, и научил брата вырезать из дерева свистульки. Он почти ничего не ел, говорил, что «на фронте привык». А когда я спросила, где он будет жить дальше, он пожал плечами:
— Не знаю. Может, в райцентр подамся. Там работу дают.
В ноябре он ушёл. Перед уходом оставил на столе кулёк с солью и коробок спичек. И записку — корявую, на обрывке газеты: «Спасибо, хозяюшка. Если что — я в райцентре, у почты. Спросите Гришу-безрукого».
Я спрятала записку в бабушкину шкатулку. Не знаю зачем. Просто спрятала.
Зима выдалась снежная. Мы с братом топили печь, ели картошку с квашеной капустой и слушали, как за окном воет ветер. Брат иногда спрашивал:
— А дядя Гриша вернётся?
Я пожимала плечами:
— Не знаю.
Но в глубине души я почему-то была уверена, что вернётся.
КОНЕЦ.