Муж вернулся к богатой невесте, а я попросила мужика для сбора урожая

Время чтения: 9 минут

 


Я стояла на пороге, вглядываясь в лицо незнакомца. Широкие плечи заслоняли лунный свет, и от него пахло морозом, табаком и чем-то ещё — порохом? Сыростью? Глухой ночью?

— Ты кто? — спросила я, не двигаясь с места.

— Григорий, — коротко бросил он. — Можно Гриша. Меня прислали.

— Кто прислал?

— А ты сама просила. Крепкого мужика. Вот я.

Он переступил порог, не дожидаясь приглашения, и в избе сразу стало тесно. Я посторонилась.

— Документы есть?

— Есть, — он вытащил из кармана помятой куртки паспорт. Я мельком взглянула: Григорий Семёнович Ковалёв, тридцать два года, прописка — город. Место работы — охранное агентство «Щит и меч» (ликвидировано). Особые отметки: судимость (погашена). Я подняла бровь.

— Судимость?

— За превышение самообороны. Срок отбыл, вопросов нет.

Я вернула паспорт.

— Ладно. Работать умеешь?

— Косить умею. Корову доить — нет. Навоз убирать — не пробовал, но научусь.

— Хорошо. Спать будешь в сарае, там сено. Утром в пять подъём. Завтра косим рожь.

Он кивнул и, не сказав больше ни слова, вышел во двор. Я слышала, как он возится в сарае, устраиваясь. Сердце моё колотилось. Что-то в этом Грише было не так. Слишком спокойный. Слишком уверенный. И этот шрам через бровь — будто кто-то полоснул ножом. Но мне было всё равно. Мне нужны были рабочие руки, а не разгадки чужих тайн.

Утром Гриша действительно встал в пять. Я уже доила козу, когда он вышел во двор — свежий, выбритый (где он взял бритву?), в чистой рубахе, которую я ему не давала.

— Откуда рубаха? — спросила я.

— Своя. Ношу с собой.

Я прищурилась. У него была своя рубаха, но не было зубной щётки? Впрочем, не моё дело.

Мы пошли в поле. Гриша взял косу и начал косить так, что я ахнула. Ровно, быстро, с широкого размаха. Казалось, коса поёт в его руках. К обеду мы скосили полосу, на которую у меня обычно уходило три дня.

— Ты где так научился? — спросила я, вытирая пот.

— В армии. Служил в стройбате. Потом в горячих точках.

Я не стала расспрашивать. Мы работали молча. К вечеру он убрал половину поля. Я сварила щи с мясом (он принёс из лесу зайца), и мы ели за одним столом. Гриша ел быстро, но аккуратно. И всё время поглядывал на дверь, будто ждал кого-то.

На третий день приехал управляющий. Тот самый, в графитовом пальто. Он вышел из машины, брезгливо огляделся и направился ко мне.

— Госпожа Лесная? — он уже не скривил губы, но смотрел с прежним высокомерием. — Господин Воронов интересуется, как идут дела.

— Передайте господину Воронову, что дела идут отлично. Рабочий справляется.

— Кто именно? — управляющий бросил взгляд на Гришу, который как раз нёс снопы. — Этот?

— Этот.

Управляющий вдруг побледнел. Он узнал Гришу. Я заметила, как дёрнулся его кадык.

— Это… это Григорий Ковалёв? Бывший начальник охраны Воронова-старшего?

Я удивлённо обернулась. Гриша поставил снопы и медленно подошёл.

— Здорово, Пал Палыч, — сказал он с усмешкой. — Давно не виделись.

Управляющий попятился.

— Вы… вы же сидели.

— Вышел. По УДО. А теперь вот — работаю. По договору. Всё законно.

Пал Палыч быстро сел в машину и уехал, даже не попрощавшись. Я посмотрела на Гришу.

— Ты был начальником охраны у Воронова-старшего? То есть у отца Кирилла?

Гриша вытер руки о штаны.

— Был. Пока твой благоверный не подставил меня. Он тогда ещё пацаном был, но уже гадом. Я отказался выполнять его приказ — убить одного человека. Он подбросил мне наркотики. Я сел. А когда вышел — узнал, что тебя он бросил. И что ты просила мужика для работы. Я подумал: почему бы и нет? Долг платежом красен.

— То есть тебя прислал Кирилл?

— Нет. Я сам пришёл. Узнал от знакомых, что он ищет работников для тебя. Я подсуетился. Хотел посмотреть на женщину, которая его так отделала.

— Я его не отделала. Он сам ушёл.

— Он ушёл, но не забыл. Он мне звонил вчера. Орал, что я должен был тебя разорить, а не помогать. Говорил, что заплатит вдвое, если я сожгу поле.

Я напряглась.

— И что ты ответил?

— Что я на такое не подписываюсь. Да и потом, — он ухмыльнулся, — мне твои щи понравились. И ты сама ничего. Не истеричка.

Я фыркнула, но внутри что-то ёкнуло.

На следующий день приехал сам Кирилл. Один, на внедорожнике. Вышел — в дорогом костюме, при галстуке, с букетом роз.

— Василиса, — начал он, — я погорячился. Я не должен был так с тобой поступать. Вернись. Я брошу Камиллу. Ты будешь жить в особняке. Только скажи.

Я стояла, скрестив руки, и смотрела на него.

— А как же «пустое место»?

— Я врал. Я просто растерялся. Ты же понимаешь, у меня память вернулась, там столько всего навалилось…

— А теперь что? Гриша тебе доложил, что я не сдалась? Или ты испугался, что он расскажет правду о твоей семье?

Кирилл побледнел.

— Он тебе что-то рассказал?

— Достаточно. Убирайся, Кирилл. Ты мне больше не муж. И не жених. И вообще никто.

Он попытался схватить меня за руку, но на пороге вырос Гриша.

— Мужик, тебе сказали — уходи. По-хорошему.

Кирилл посмотрел на него с ненавистью.

— Ты! Ты же должен был её разорить!

— Передумал.

Кирилл замахнулся, но Гриша перехватил его руку и выкрутил.

— Ещё раз подойдёшь к ней — я тебе не только руку сломаю. Всё понял?

Кирилл вырвался, сел в машину и уехал, крикнув на прощание:

— Ты пожалеешь! Оба пожалеете!

Но мы не пожалели. Через неделю Кирилл прислал троих громил — сжечь амбар. Гриша их встретил во дворе. Я не видела, что он с ними сделал, но они ушли, подвывая, и больше не возвращались. А ещё через неделю в деревню приехал сам Воронов-старший — седой, сухой старик с холодными глазами.

— Это вы, — сказал он, глядя на меня, — та самая Василиса?

— Та самая.

— Мой сын оказался идиотом. Он потерял не только вас, но и моего лучшего человека — Григория. Я предлагаю вам работу в моей компании. Обоим. Гриша будет начальником службы безопасности, вы — управляющей фермерским направлением. Зарплата — достойная. Условия — свободные.

Я переглянулась с Гришей. Он пожал плечами.

— А что, хозяйка, поехали? Только дом твой оставим. Пусть стоит.

— Поехали, — сказала я. — Но с одним условием: Кирилл не должен появляться в моей жизни. Никогда.

— Договорились, — старик усмехнулся. — Я его отправлю в Лондон. Пусть учится манерам.

Так мы с Гришей переехали в город. Через год у нас была свадьба — скромная, без кортежей из бронированных внедорожников. Пригласили всю деревню. Кирилл не приехал — говорят, он до сих пор не может простить отца. А Камилла вышла замуж за какого-то итальянского графа и уехала в Милан.

А мы с Гришей живём в большом доме с садом. Каждое лето приезжаем в деревню — косить рожь. Гриша теперь делает это по привычке, а я смотрю на него и думаю: как же хорошо, что тогда, в ту глухую ночь, в мою дверь постучал именно он.

ЧАСТЬ 2: ГОД СПУСТЯ

Свадьба была скромной. Я стояла в простом белом платье, которое сама сшила из отреза льна, купленного на ярмарке в райцентре. Гриша надел единственный костюм, который у него был, — тёмно-синий, с потёртыми локтями, но выглаженный до блеска. На голове у него красовался свежий шрам — результат схватки с тремя громилами Кирилла, — и он упорно отказывался его прятать.

— Пусть видят, — сказал он. — Меньше будут лезть.

На свадьбу пришла вся деревня. Баба Нюра, наша соседка, напекла пирогов с капустой и яблоками. Дед Матвей притащил самогон в трёхлитровой банке и тут же уснул под столом. Мой бывший одноклассник Витька, который когда-то дразнил меня «сиротой», теперь стоял в очереди за куском свадебного каравая и смотрел на Гришу с плохо скрываемым восхищением.

— Ну, Василиса, — сказал он, жуя, — отхватила мужика. Где такого нашла?

— В сарае, — честно ответила я.

Витька поперхнулся.

Кирилл не приехал. Камилла, по слухам, прислала из Милана открытку с видом на Дуомо и подписью: «Счастья вам, дорогие. Не поминайте лихом». Я бросила открытку в печь.

Воронов-старший выполнил обещание: Кирилла отправили в Лондон учиться манерам. Через месяц из Лондона пришло письмо — не от Кирилла, а от его куратора. В письме сообщалось, что молодой господин Воронов «проявляет признаки нестабильного поведения: отказывается посещать занятия, устраивает скандалы в ресторанах и был замечен в обществе сомнительных личностей». Старик Воронов, прочитав письмо, только хмыкнул и велел удвоить охрану.

Мы с Гришей переехали в город — в большую квартиру на набережной, которую Воронов-старший выделил нам «под временное проживание». Временное растянулось на год. Гриша возглавил службу безопасности корпорации, я занялась фермерским направлением — тем самым, которое старик хотел развивать: экологически чистые продукты, деревенские хозяйства, кооперация с местными фермерами.

Работа оказалась интересной. Я ездила по районам, договаривалась с мужиками о поставках, проверяла качество зерна, ругалась с главным бухгалтером — сухим человеком по фамилии Гольц, который каждый раз пытался урезать смету на «бабские затеи». Гриша мотался по командировкам, решал вопросы безопасности, иногда пропадал на неделю. Но каждую пятницу мы возвращались в деревню — в мою старую избу, которую так и оставили за собой.

Изба стояла, как и прежде. Крыша немного просела, но Гриша её подлатал. Забор я покрасила в голубой цвет — чтобы не как у людей. Летом мы косили рожь, осенью собирали яблоки, зимой топили печь и спали под тем самым лоскутным одеялом.

А в феврале я поняла, что беременна.

—

Сначала я не поверила. Думала, отравилась пирогами бабы Нюры (она в последнее время стала путать соль с содой). Но когда меня начало мутить от запаха кофе, который Гриша варил каждое утро, я забеспокоилась. Купила в аптеке тест. Две полоски.

Я сидела в ванной, глядя на эти две полоски, и почему-то вспомнила тот день, когда Кирилл уехал. Тогда я думала, что жизнь закончилась. А теперь — вот. Две полоски. Новая жизнь.

Вечером я сказала Грише. Он как раз чистил картошку на ужин. Услышав новость, он замер с ножом в руке, потом медленно положил нож, вытер руки о полотенце и подошёл ко мне. Опустился на колени, обнял меня за живот и уткнулся лицом в колени.

— Ты чего? — я погладила его по голове.

— Ничего, — глухо сказал он. — Просто… я не думал, что у меня когда-нибудь будет это.

— Что «это»?

— Семья. Я же всю жизнь один. Родители умерли рано, потом армия, потом тюрьма. Я думал, так и останусь волком.

— Ну вот, — я усмехнулась, — теперь у тебя будет волчонок.

Он поднял на меня глаза. В них стояли слёзы. Я впервые видела, как Гриша плачет. Он быстро отвернулся и сказал:

— Картошка сгорит.

Картошка действительно сгорела.

—

Новость о беременности быстро разлетелась. Воронов-старший позвонил лично.

— Поздравляю, — сказал он сухо, но в голосе слышалась теплота. — Если родится мальчик — назовите в мою честь. Аркадий.

— Посмотрим, — ответила я. — Может, девочка.

— Девочку тоже можно назвать Аркадией.

— Нет, спасибо.

Старик хмыкнул и повесил трубку.

А через две недели в город приехал Кирилл.

Он появился на пороге нашего офиса — бледный, похудевший, с нервным тиком на левом глазу. Охрана попыталась его остановить, но он отмахнулся:

— Я к жене.

— Она тебе не жена, — сказал Гриша, выходя из кабинета. — Ты забыл?

— Я хочу поговорить. Один раз. Потом уйду.

Я вышла в коридор. Кирилл смотрел на меня с каким-то странным выражением — смесь злости, тоски и зависти.

— Ты беременна, — сказал он.

— А ты, я смотрю, в курсе всех новостей.

— Отец сказал. Слушай, Василиса… Я не хочу, чтобы ты думала, что я какой-то монстр. Я был в Лондоне. Я много думал. Я понял, что ты была для меня… как глоток воздуха. Там, в деревне. Когда я ничего не помнил. Но потом память вернулась — и я испугался. Я испугался, что ты не впишешься в мою жизнь. Что тебе будет тяжело. Что надо мной будут смеяться.

— И поэтому ты решил меня растоптать?

— Я не хотел тебя ранить. Я хотел… отрезать. Быстро. Как собаке хвост.

— Спасибо, — сказала я. — Очень мило.

Он шагнул ко мне, но Гриша загородил дорогу.

— Всё, Кирилл. Ты сказал. Теперь уходи.

Кирилл посмотрел на него с ненавистью.

— Ты! Ты был моим охранником. Ты должен был служить мне.

— Я служил твоему отцу. Не тебе. И я не служу подлецам.

Кирилл сжал кулаки, но сдержался. Повернулся и ушёл. Больше мы его не видели. Говорят, он вернулся в Лондон, но уже не учиться, а работать — старик устроил его в какой-то филиал, подальше от России.

—

Роды были в апреле. Девочка. Мы назвали её Машей. Гриша, когда её увидел, потерял дар речи. Он держал её на руках, крошечную, в розовом одеяле, и повторял:

— Она как кукла. Как стеклянная.

— Не говори «стеклянная», — сказала я. — А то сглазишь.

Маша росла здоровой и крикливой. Гриша оказался на удивление хорошим отцом: он вставал по ночам, менял пелёнки (научился за три дня), гулял с коляской во дворе, даже готовил кашу. Правда, каша у него всегда получалась какой-то серой и комковатой, но Маша ела — и то хорошо.

Воронов-старший приезжал каждые выходные. Привозил игрушки, дорогие наряды и огромного плюшевого медведя, который занимал полкомнаты. Маша его сначала боялась, а потом полюбила — и старик таял.

— Знаешь, — сказал он как-то вечером, когда мы сидели на кухне и пили чай, — я всю жизнь думал, что главное — это деньги и власть. А теперь смотрю на тебя с Гришей — и понимаю, что ошибался. Главное — это вот. Кто тебя ждёт дома.

— Спасибо, — сказала я. — Вы хороший дед.

— Я? — он удивился. — Я же всю жизнь был жёстким.

— Бывших жёстких не бывает, — улыбнулась я. — Но вы стараетесь.

Он засмеялся — впервые за всё время нашего знакомства.

—

Летом мы снова поехали в деревню. Гриша взял отпуск, я тоже. Машу оставили бабе Нюре — та была счастлива и накормила её пирогами до отвала.

Мы косили рожь. Гриша шёл впереди, я за ним. Солнце палило, пот заливал глаза. И в какой-то момент я остановилась, оперлась на косу и посмотрела на поле. Золотое, бескрайнее. Как тогда, три года назад.

— Ты чего? — спросил Гриша, оборачиваясь.

— Ничего, — сказала я. — Просто думаю: как же хорошо, что ты тогда постучал.

Он подошёл, обнял меня, поцеловал в лоб.

— А я думаю: как же хорошо, что ты мне открыла.

И мы пошли дальше — косить рожь, собирать урожай, жить.

А потом, осенью, когда мы вернулись в город, произошло то, чего никто не ожидал.

Камилла вернулась из Милана.

И она приехала не одна.

КОНЕЦ.

 

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *

Back to top