
Я стояла на пороге, вглядываясь в лицо незнакомца. Широкие плечи заслоняли лунный свет, и от него пахло морозом, табаком и чем-то ещё — порохом? Сыростью? Глухой ночью?
— Ты кто? — спросила я, не двигаясь с места.
— Григорий, — коротко бросил он. — Можно Гриша. Меня прислали.
— Кто прислал?
— А ты сама просила. Крепкого мужика. Вот я.
Он переступил порог, не дожидаясь приглашения, и в избе сразу стало тесно. Я посторонилась.
— Документы есть?
— Есть, — он вытащил из кармана помятой куртки паспорт. Я мельком взглянула: Григорий Семёнович Ковалёв, тридцать два года, прописка — город. Место работы — охранное агентство «Щит и меч» (ликвидировано). Особые отметки: судимость (погашена). Я подняла бровь.
— Судимость?
— За превышение самообороны. Срок отбыл, вопросов нет.
Я вернула паспорт.
— Ладно. Работать умеешь?
— Косить умею. Корову доить — нет. Навоз убирать — не пробовал, но научусь.
— Хорошо. Спать будешь в сарае, там сено. Утром в пять подъём. Завтра косим рожь.
Он кивнул и, не сказав больше ни слова, вышел во двор. Я слышала, как он возится в сарае, устраиваясь. Сердце моё колотилось. Что-то в этом Грише было не так. Слишком спокойный. Слишком уверенный. И этот шрам через бровь — будто кто-то полоснул ножом. Но мне было всё равно. Мне нужны были рабочие руки, а не разгадки чужих тайн.
Утром Гриша действительно встал в пять. Я уже доила козу, когда он вышел во двор — свежий, выбритый (где он взял бритву?), в чистой рубахе, которую я ему не давала.
— Откуда рубаха? — спросила я.
— Своя. Ношу с собой.
Я прищурилась. У него была своя рубаха, но не было зубной щётки? Впрочем, не моё дело.
Мы пошли в поле. Гриша взял косу и начал косить так, что я ахнула. Ровно, быстро, с широкого размаха. Казалось, коса поёт в его руках. К обеду мы скосили полосу, на которую у меня обычно уходило три дня.
— Ты где так научился? — спросила я, вытирая пот.
— В армии. Служил в стройбате. Потом в горячих точках.
Я не стала расспрашивать. Мы работали молча. К вечеру он убрал половину поля. Я сварила щи с мясом (он принёс из лесу зайца), и мы ели за одним столом. Гриша ел быстро, но аккуратно. И всё время поглядывал на дверь, будто ждал кого-то.
На третий день приехал управляющий. Тот самый, в графитовом пальто. Он вышел из машины, брезгливо огляделся и направился ко мне.
— Госпожа Лесная? — он уже не скривил губы, но смотрел с прежним высокомерием. — Господин Воронов интересуется, как идут дела.
— Передайте господину Воронову, что дела идут отлично. Рабочий справляется.
— Кто именно? — управляющий бросил взгляд на Гришу, который как раз нёс снопы. — Этот?
— Этот.
Управляющий вдруг побледнел. Он узнал Гришу. Я заметила, как дёрнулся его кадык.
— Это… это Григорий Ковалёв? Бывший начальник охраны Воронова-старшего?
Я удивлённо обернулась. Гриша поставил снопы и медленно подошёл.
— Здорово, Пал Палыч, — сказал он с усмешкой. — Давно не виделись.
Управляющий попятился.
— Вы… вы же сидели.
— Вышел. По УДО. А теперь вот — работаю. По договору. Всё законно.
Пал Палыч быстро сел в машину и уехал, даже не попрощавшись. Я посмотрела на Гришу.
— Ты был начальником охраны у Воронова-старшего? То есть у отца Кирилла?
Гриша вытер руки о штаны.
— Был. Пока твой благоверный не подставил меня. Он тогда ещё пацаном был, но уже гадом. Я отказался выполнять его приказ — убить одного человека. Он подбросил мне наркотики. Я сел. А когда вышел — узнал, что тебя он бросил. И что ты просила мужика для работы. Я подумал: почему бы и нет? Долг платежом красен.
— То есть тебя прислал Кирилл?
— Нет. Я сам пришёл. Узнал от знакомых, что он ищет работников для тебя. Я подсуетился. Хотел посмотреть на женщину, которая его так отделала.
— Я его не отделала. Он сам ушёл.
— Он ушёл, но не забыл. Он мне звонил вчера. Орал, что я должен был тебя разорить, а не помогать. Говорил, что заплатит вдвое, если я сожгу поле.
Я напряглась.
— И что ты ответил?
— Что я на такое не подписываюсь. Да и потом, — он ухмыльнулся, — мне твои щи понравились. И ты сама ничего. Не истеричка.
Я фыркнула, но внутри что-то ёкнуло.
На следующий день приехал сам Кирилл. Один, на внедорожнике. Вышел — в дорогом костюме, при галстуке, с букетом роз.
— Василиса, — начал он, — я погорячился. Я не должен был так с тобой поступать. Вернись. Я брошу Камиллу. Ты будешь жить в особняке. Только скажи.
Я стояла, скрестив руки, и смотрела на него.
— А как же «пустое место»?
— Я врал. Я просто растерялся. Ты же понимаешь, у меня память вернулась, там столько всего навалилось…
— А теперь что? Гриша тебе доложил, что я не сдалась? Или ты испугался, что он расскажет правду о твоей семье?
Кирилл побледнел.
— Он тебе что-то рассказал?
— Достаточно. Убирайся, Кирилл. Ты мне больше не муж. И не жених. И вообще никто.
Он попытался схватить меня за руку, но на пороге вырос Гриша.
— Мужик, тебе сказали — уходи. По-хорошему.
Кирилл посмотрел на него с ненавистью.
— Ты! Ты же должен был её разорить!
— Передумал.
Кирилл замахнулся, но Гриша перехватил его руку и выкрутил.
— Ещё раз подойдёшь к ней — я тебе не только руку сломаю. Всё понял?
Кирилл вырвался, сел в машину и уехал, крикнув на прощание:
— Ты пожалеешь! Оба пожалеете!
Но мы не пожалели. Через неделю Кирилл прислал троих громил — сжечь амбар. Гриша их встретил во дворе. Я не видела, что он с ними сделал, но они ушли, подвывая, и больше не возвращались. А ещё через неделю в деревню приехал сам Воронов-старший — седой, сухой старик с холодными глазами.
— Это вы, — сказал он, глядя на меня, — та самая Василиса?
— Та самая.
— Мой сын оказался идиотом. Он потерял не только вас, но и моего лучшего человека — Григория. Я предлагаю вам работу в моей компании. Обоим. Гриша будет начальником службы безопасности, вы — управляющей фермерским направлением. Зарплата — достойная. Условия — свободные.
Я переглянулась с Гришей. Он пожал плечами.
— А что, хозяйка, поехали? Только дом твой оставим. Пусть стоит.
— Поехали, — сказала я. — Но с одним условием: Кирилл не должен появляться в моей жизни. Никогда.
— Договорились, — старик усмехнулся. — Я его отправлю в Лондон. Пусть учится манерам.
Так мы с Гришей переехали в город. Через год у нас была свадьба — скромная, без кортежей из бронированных внедорожников. Пригласили всю деревню. Кирилл не приехал — говорят, он до сих пор не может простить отца. А Камилла вышла замуж за какого-то итальянского графа и уехала в Милан.
А мы с Гришей живём в большом доме с садом. Каждое лето приезжаем в деревню — косить рожь. Гриша теперь делает это по привычке, а я смотрю на него и думаю: как же хорошо, что тогда, в ту глухую ночь, в мою дверь постучал именно он.
ЧАСТЬ 2: ГОД СПУСТЯ
Свадьба была скромной. Я стояла в простом белом платье, которое сама сшила из отреза льна, купленного на ярмарке в райцентре. Гриша надел единственный костюм, который у него был, — тёмно-синий, с потёртыми локтями, но выглаженный до блеска. На голове у него красовался свежий шрам — результат схватки с тремя громилами Кирилла, — и он упорно отказывался его прятать.
— Пусть видят, — сказал он. — Меньше будут лезть.
На свадьбу пришла вся деревня. Баба Нюра, наша соседка, напекла пирогов с капустой и яблоками. Дед Матвей притащил самогон в трёхлитровой банке и тут же уснул под столом. Мой бывший одноклассник Витька, который когда-то дразнил меня «сиротой», теперь стоял в очереди за куском свадебного каравая и смотрел на Гришу с плохо скрываемым восхищением.
— Ну, Василиса, — сказал он, жуя, — отхватила мужика. Где такого нашла?
— В сарае, — честно ответила я.
Витька поперхнулся.
Кирилл не приехал. Камилла, по слухам, прислала из Милана открытку с видом на Дуомо и подписью: «Счастья вам, дорогие. Не поминайте лихом». Я бросила открытку в печь.
Воронов-старший выполнил обещание: Кирилла отправили в Лондон учиться манерам. Через месяц из Лондона пришло письмо — не от Кирилла, а от его куратора. В письме сообщалось, что молодой господин Воронов «проявляет признаки нестабильного поведения: отказывается посещать занятия, устраивает скандалы в ресторанах и был замечен в обществе сомнительных личностей». Старик Воронов, прочитав письмо, только хмыкнул и велел удвоить охрану.
Мы с Гришей переехали в город — в большую квартиру на набережной, которую Воронов-старший выделил нам «под временное проживание». Временное растянулось на год. Гриша возглавил службу безопасности корпорации, я занялась фермерским направлением — тем самым, которое старик хотел развивать: экологически чистые продукты, деревенские хозяйства, кооперация с местными фермерами.
Работа оказалась интересной. Я ездила по районам, договаривалась с мужиками о поставках, проверяла качество зерна, ругалась с главным бухгалтером — сухим человеком по фамилии Гольц, который каждый раз пытался урезать смету на «бабские затеи». Гриша мотался по командировкам, решал вопросы безопасности, иногда пропадал на неделю. Но каждую пятницу мы возвращались в деревню — в мою старую избу, которую так и оставили за собой.
Изба стояла, как и прежде. Крыша немного просела, но Гриша её подлатал. Забор я покрасила в голубой цвет — чтобы не как у людей. Летом мы косили рожь, осенью собирали яблоки, зимой топили печь и спали под тем самым лоскутным одеялом.
А в феврале я поняла, что беременна.
—
Сначала я не поверила. Думала, отравилась пирогами бабы Нюры (она в последнее время стала путать соль с содой). Но когда меня начало мутить от запаха кофе, который Гриша варил каждое утро, я забеспокоилась. Купила в аптеке тест. Две полоски.
Я сидела в ванной, глядя на эти две полоски, и почему-то вспомнила тот день, когда Кирилл уехал. Тогда я думала, что жизнь закончилась. А теперь — вот. Две полоски. Новая жизнь.
Вечером я сказала Грише. Он как раз чистил картошку на ужин. Услышав новость, он замер с ножом в руке, потом медленно положил нож, вытер руки о полотенце и подошёл ко мне. Опустился на колени, обнял меня за живот и уткнулся лицом в колени.
— Ты чего? — я погладила его по голове.
— Ничего, — глухо сказал он. — Просто… я не думал, что у меня когда-нибудь будет это.
— Что «это»?
— Семья. Я же всю жизнь один. Родители умерли рано, потом армия, потом тюрьма. Я думал, так и останусь волком.
— Ну вот, — я усмехнулась, — теперь у тебя будет волчонок.
Он поднял на меня глаза. В них стояли слёзы. Я впервые видела, как Гриша плачет. Он быстро отвернулся и сказал:
— Картошка сгорит.
Картошка действительно сгорела.
—
Новость о беременности быстро разлетелась. Воронов-старший позвонил лично.
— Поздравляю, — сказал он сухо, но в голосе слышалась теплота. — Если родится мальчик — назовите в мою честь. Аркадий.
— Посмотрим, — ответила я. — Может, девочка.
— Девочку тоже можно назвать Аркадией.
— Нет, спасибо.
Старик хмыкнул и повесил трубку.
А через две недели в город приехал Кирилл.
Он появился на пороге нашего офиса — бледный, похудевший, с нервным тиком на левом глазу. Охрана попыталась его остановить, но он отмахнулся:
— Я к жене.
— Она тебе не жена, — сказал Гриша, выходя из кабинета. — Ты забыл?
— Я хочу поговорить. Один раз. Потом уйду.
Я вышла в коридор. Кирилл смотрел на меня с каким-то странным выражением — смесь злости, тоски и зависти.
— Ты беременна, — сказал он.
— А ты, я смотрю, в курсе всех новостей.
— Отец сказал. Слушай, Василиса… Я не хочу, чтобы ты думала, что я какой-то монстр. Я был в Лондоне. Я много думал. Я понял, что ты была для меня… как глоток воздуха. Там, в деревне. Когда я ничего не помнил. Но потом память вернулась — и я испугался. Я испугался, что ты не впишешься в мою жизнь. Что тебе будет тяжело. Что надо мной будут смеяться.
— И поэтому ты решил меня растоптать?
— Я не хотел тебя ранить. Я хотел… отрезать. Быстро. Как собаке хвост.
— Спасибо, — сказала я. — Очень мило.
Он шагнул ко мне, но Гриша загородил дорогу.
— Всё, Кирилл. Ты сказал. Теперь уходи.
Кирилл посмотрел на него с ненавистью.
— Ты! Ты был моим охранником. Ты должен был служить мне.
— Я служил твоему отцу. Не тебе. И я не служу подлецам.
Кирилл сжал кулаки, но сдержался. Повернулся и ушёл. Больше мы его не видели. Говорят, он вернулся в Лондон, но уже не учиться, а работать — старик устроил его в какой-то филиал, подальше от России.
—
Роды были в апреле. Девочка. Мы назвали её Машей. Гриша, когда её увидел, потерял дар речи. Он держал её на руках, крошечную, в розовом одеяле, и повторял:
— Она как кукла. Как стеклянная.
— Не говори «стеклянная», — сказала я. — А то сглазишь.
Маша росла здоровой и крикливой. Гриша оказался на удивление хорошим отцом: он вставал по ночам, менял пелёнки (научился за три дня), гулял с коляской во дворе, даже готовил кашу. Правда, каша у него всегда получалась какой-то серой и комковатой, но Маша ела — и то хорошо.
Воронов-старший приезжал каждые выходные. Привозил игрушки, дорогие наряды и огромного плюшевого медведя, который занимал полкомнаты. Маша его сначала боялась, а потом полюбила — и старик таял.
— Знаешь, — сказал он как-то вечером, когда мы сидели на кухне и пили чай, — я всю жизнь думал, что главное — это деньги и власть. А теперь смотрю на тебя с Гришей — и понимаю, что ошибался. Главное — это вот. Кто тебя ждёт дома.
— Спасибо, — сказала я. — Вы хороший дед.
— Я? — он удивился. — Я же всю жизнь был жёстким.
— Бывших жёстких не бывает, — улыбнулась я. — Но вы стараетесь.
Он засмеялся — впервые за всё время нашего знакомства.
—
Летом мы снова поехали в деревню. Гриша взял отпуск, я тоже. Машу оставили бабе Нюре — та была счастлива и накормила её пирогами до отвала.
Мы косили рожь. Гриша шёл впереди, я за ним. Солнце палило, пот заливал глаза. И в какой-то момент я остановилась, оперлась на косу и посмотрела на поле. Золотое, бескрайнее. Как тогда, три года назад.
— Ты чего? — спросил Гриша, оборачиваясь.
— Ничего, — сказала я. — Просто думаю: как же хорошо, что ты тогда постучал.
Он подошёл, обнял меня, поцеловал в лоб.
— А я думаю: как же хорошо, что ты мне открыла.
И мы пошли дальше — косить рожь, собирать урожай, жить.
А потом, осенью, когда мы вернулись в город, произошло то, чего никто не ожидал.
Камилла вернулась из Милана.
И она приехала не одна.
КОНЕЦ.