Настоящий ад начался во вторник, ровно в шесть сорок утра.
Андрей проснулся от звука, который в его прежней жизни был чем-то далёким и почти декоративным, — от детского плача. Сначала ему показалось, что это продолжение сна. Он даже перевернулся на другой бок и натянул одеяло на голову. Но плач не прекращался. Он набирал силу, переходил в требовательное всхлипывание, а потом к нему добавился ещё и звонкий, испуганный голос Егорки:
— Пап! Пап, вставай! Полинка описалась! И у меня носки не находятся!
Андрей сел на кровати, чувствуя, как в голове тяжело ворочается вчерашний поздний боевик. За окном едва светало. Часы на тумбочке показывали 6:41. Он потёр лицо ладонями и только теперь вспомнил, что Татьяны нет. Что она уехала. Что теперь всё это — его забота.
— Иду, — хрипло сказал он и сам себе не поверил.
В детской пахло мокрым бельём и пластилином. Полинка стояла посреди комнаты в сырой пижаме, с красным лицом и дрожащими губами. Егорка сидел на кровати, свесив ноги, и растерянно смотрел на разбросанные по полу вещи.
— Где твои носки? — спросил Андрей, стараясь говорить спокойно.
— Не знаю. Мама всегда кладёт их на стул.
— Ну так найди.
— Я ищу!
— Плохо ищешь!
Полинка снова всхлипнула. Андрей схватил её на руки, почувствовал, как холодна мокрая ткань, и поморщился. В ванной он кое-как стянул с неё пижаму, включил воду, но забыл, что в кране сначала идёт холодная. Полинка заверещала так, что проснулся весь дом. Соседская собака за забором ответила заливистым лаем.
— Тихо, тихо, сейчас тёплая пойдёт, — бормотал Андрей, крутя смеситель. — Ну чего ты кричишь?
— Мама всегда говорит: сначала проверь! — сквозь слёзы выдала Полинка.
Андрей стиснул зубы. «Мама всегда, мама всегда». Словно он не мужчина, не хозяин, не тот, кто зарабатывает на всю эту квартиру. Словно без её дурацких носков и проверенной воды мир рухнул.
К семи утра он окончательно понял, что рухнул.
Егорка не мог найти тетрадь по математике. Полинка отказывалась надевать колготки, потому что «эти колючие». На кухне не оказалось ни хлеба, ни молока — Татьяна обычно покупала всё по дороге, а он вчера решил, что «завтра разберёмся». В холодильнике сиротливо стояла банка майонеза, половинка луковицы и начатая пачка маргарина. Андрей сварил детям кашу, но пересыпал сахара, и Егорка, попробовав, отодвинул тарелку:
— Фу, сладко слишком.
— Ешь, что дают.
— Мама так не готовит.
— Мама далеко. Ешь.
Егорка поджал губы, но ложку взял. Полинка есть отказалась совсем. Она сидела на стуле, поджав ноги, и рисовала пальцем на столе невидимые узоры.
В садик они опоздали на двадцать минут. В школу Егорка влетел уже после звонка, без сменки, с растрёпанными волосами и пятном от каши на рубашке. Андрей смотрел ему вслед и чувствовал, как в кармане вибрирует телефон. На экране светилось: «Михаил Петрович».
— Андрей, ты где? — голос начальника был сухим, как песок. — Машина с лесовозом с восьми ждёт. Ты же сам вчера говорил, что подвеску надо смотреть.
— Я сейчас, Петрович. Тут это… дети.
— Что — дети?
— Ну, Татьяна уехала. К матери. На месяц.
На том конце повисла пауза. Андрей слышал, как в гараже кто-то гремит ключами и матерится на подъёмнике.
— На месяц? — переспросил Михаил Петрович. — А ты мне что, за месяц не сказал?
— Так получилось.
— Получилось у него. Ладно. Сегодня до обеда чтобы был. Иначе ищи другого начальника, который твои прогулы будет прикрывать.
Андрей убрал телефон. В голове было пусто и зло. Он злился на Таню — за то, что уехала, за то, что оставила его со всем этим, за то, что её «отдых» у матери теперь превратился в его наказание. Злился на детей — за то, что они не могут сами собраться, хотя Егорке уже девять лет. Злился на себя — за то, что не знает, где лежат носки и как варить не переслащённую кашу.
Домой он вернулся после обеда, потому что Михаил Петрович всё-таки отпустил его на два часа «разобраться». В квартире стоял запах вчерашней жареной картошки и мокрой тряпки. В раковине высилась гора посуды. На диване — пластилиновые пятна. В ванной — мокрое бельё Полинки. Андрей сел на табуретку посреди кухни и впервые за долгое время почувствовал себя совершенно беспомощным.
Вечером он попробовал навести порядок. Загрузил посуду в машину, но не знал, сколько порошка сыпать, и сыпанул на глаз. Пена полезла из всех щелей, залила пол. Он чертыхнулся, вытер, включил стирку. Через полчаса достал из машинки розовую рубашку, которая стала розовой не сама по себе: в барабан попал красный носок Полинки.
— Ну и ладно, — сказал он вслух. — Зато чистая.
Егорка из комнаты крикнул:
— Пап, а у меня кроссовки мокрые! Я в них в лужу наступил!
— Положи на батарею.
— Они грязные.
— Тогда помой.
— А как?
Андрей закрыл глаза. «Как, как». В его детстве всё было просто: мать говорила «помой», и он мыл. Или не мыл, получал по шее и всё равно мыл. Но почему-то сейчас, когда этот вопрос задавал его собственный сын, Андрей не находил ответа.
На третий день он позвонил матери.
Валентина Ивановна жила в соседнем районе, ездить к ней было далеко, но она иногда помогала. Андрей набрал номер, стараясь говорить бодро:
— Мам, привет. Ты как?
— Здравствуй, сынок. Что случилось?
— Да ничего. Просто… Таня уехала к своей матери. На месяц. Вот, я с ребятами один.
— На месяц? — Валентина Ивановна помолчала. — А что случилось?
— Да ничего не случилось. Она решила отдохнуть. Я ей сказал: езжай, если приспичило.
— А она что?
— Ничего. Уехала.
— Понятно, — сказала мать, и в её голосе Андрею послышалось что-то такое, отчего ему стало неуютно. — А ты, значит, решил, что теперь я к тебе в няньки поеду?
— Мам, я не прошу нянькать. Просто спросить хотел, может, ты знаешь, где у нас… ну, эти… рецепты. Ну, как готовить.
— Как готовить? — переспросила Валентина Ивановна. — Андрюша, тебе тридцать шесть лет. Ты в гараже двигатель разбираешь, а картошку пожарить не можешь?
— Могу я. Просто…
— Просто ты привык, что Танечка всё делает. А она, видимо, устала быть одна. Ты уж прости, сынок, но я на твоей стороне не буду. Я в своё время с твоим отцом такого натерпелась — вспомнить страшно. И знаешь, что я тебе скажу? Позвони жене. Не для того, чтобы ворчать, а для того, чтобы спросить, как она. Понял?
— Понял, — буркнул Андрей, хотя ничего он не понял. Точнее, понял, но признавать не хотел.
Позвонить Тане он решился только на четвёртый день. К этому времени дома уже пахло не просто грязной посудой, а чем-то кислым. Полинка ходила в садик в колготках, которые были ей малы, потому что «эти колючие» так и остались лежать в шкафу. Егорка получил двойку за забытую тетрадь и весь вечер просидел в комнате, не выходя. Андрей не знал, как с ним говорить. Раньше этим занималась Таня.
Телефон долго не отвечал. Потом в трубке зашумело, будто ветер, и раздался её голос — тихий, ровный, без тени привычной усталости:
— Алло?
— Таня? Это я.
— Слышу.
— Как ты там?
Пауза.
— Хорошо.
— Хорошо? — Андрей почему-то разозлился. — А у нас тут, знаешь, не очень хорошо. Полинка вчера в садик опоздала, Егорка двойку получил, я на работе чуть не вылетел. Ты вообще думала, когда уезжала?
Тишина. Потом Таня сказала спокойно, без злости, и от этого спокойствия Андрею стало ещё хуже:
— Ты сам сказал, что я бездельница и что вы прекрасно проживёте без моего борща. Вот и живёте.
— Я не так говорил.
— Ты именно так говорил, Андрей. Я не глухая.
— Ну и что теперь? Месяц будешь дуться?
— Я не дуюсь. Я отдыхаю. У мамы. Ты же сам разрешил.
— Разрешил! — Он чуть не закричал, но вовремя вспомнил, что дети в соседней комнате. — Я не разрешал, я просто…
— Что? — В её голосе впервые появилась насмешка, и она была куда холоднее, чем его собственные шуточки. — Ты просто не думал, что тебе придётся что-то делать?
Андрей не нашёлся с ответом. В трубке снова зашумел ветер.
— Мне связь плохо ловит, — сказала Таня. — Позвони, если что-то серьёзное. Не серьёзное — решай сам. Ты же хозяин.
Она положила трубку.
Андрей долго сидел на кухне, глядя на потухший экран телефона. В груди у него было странное чувство, будто его поставили на место, но не грубо, а очень аккуратно, как вещь, которая мешала всем под ногами.
На следующий день Полинка заболела.
Сначала она просто была вялой, отказалась от завтрака, потом у неё загорелись щёки, и к обеду температура подскочила до тридцати восьми и пяти. Андрей сначала не поверил градуснику, потряс его, посмотрел на свет. Полинка лежала на диване, укрытая пледом, и смотрела в потолок.
— Пап, а мама когда приедет? — спросила она.
— Скоро, — соврал Андрей.
— А я хочу сейчас.
Он позвонил в садик, сказал, что ребёнок заболел. Потом Михаилу Петровичу. Тот вздохнул так тяжело, что трубка захрипела.
— Андрей, я тебя по-человечески понимаю. Но у меня план. Ты же мужик, в конце концов. Найди бабушку, соседку, кого-нибудь. Или жену обратно зови. А то так и до увольнения недалеко.
— Я понял, — сказал Андрей. — Я что-нибудь придумаю.
Он попросил соседку, тётю Галю, посидеть с Полинкой два часа. Та сначала долго охала и качала головой, но всё-таки согласилась. Когда Андрей вернулся, она встретила его в дверях, уперев руки в бока:
— Андрюша, ты не обижайся, но я тебе вот что скажу. Я на Танечку твою двадцать лет смотрю. Она у тебя как пчёлка. И огород, и дети, и дом, и ты. А ты её, прости, как мебель. Привык, что она за тобой всё подтирает. Вот и получил. И не смотри на меня так. Я правду говорю. У меня язык длинный, зато совесть чистая.
Андрей хотел огрызнуться, но не смог. Впервые за эти дни ему стало по-настоящему стыдно.
Ночью Полинка не спала. Жар не спадал. Андрей сидел рядом с ней, менял мокрое полотенце на лбу, поил водой из ложки. В какой-то момент девочка заплакала и сказала:
— Пап, у меня всё болит. Позвони маме.
— Мама далеко, солнышко. Она не приедет ночью.
— Позвони.
Он позвонил. Таня ответила почти сразу, будто не спала.
— Что случилось?
— Полинка заболела. Температура. Я не знаю, что делать.
В трубке было слышно, как Таня выдохнула. Голос у неё сразу стал другим — собранным, деловым:
— Сколько температура?
— Тридцать восемь и шесть.
— Давала жаропонижающее?
— Да. Ну, то есть… я не помню, когда. Часа два назад.
— Что именно дал?
— Ну, это… сироп. В шкафчике взял.
— Какой сироп, Андрей? Там два. Один от температуры, другой от кашля. Ты прочитал?
Андрей молчал. Таня тоже помолчала, а потом сказала уже мягче:
— Посмотри на бутылочку. Найди, где написано «парацетамол» или «ибупрофен». И позвони в скорую, если температура не спадает. Я не могу сейчас приехать, но ты справишься. Ты же сам всегда говорил, что это ерунда.
— Таня…
— Что?
— Я не… — Он не знал, что сказать. — Я не знал, что это так.
— Что «так»?
— Всё. С детьми. С домом. Я думал, оно само.
— Оно не само, Андрей. Оно никогда не само. Просто ты этого не видел. Спокойной ночи. Напиши утром, как она.
Она положила трубку. Андрей ещё долго сидел в темноте, прислушиваясь к дыханию дочери, и чувствовал, как внутри него что-то медленно трескается — не со злостью, а с каким-то горьким удивлением.
Утром Полинке стало легче. Врач, молодая женщина в очках, пришла после обеда, осмотрела девочку и сказала:
— Обычная вирусная. Ничего страшного. Но я вам вот что скажу, папаша: ребёнок худенький, бледный. Вы давно у неё маму видели?
— Мама уехала, — буркнул Андрей.
— Надолго?
— На месяц.
Врач подняла бровь, но ничего не сказала. Только записала что-то в карточке и попросила больше гулять, кормить нормально и не забывать про витамины. Андрей кивал, а сам думал о том, что не знает, где эти витамины лежат.
Вечером он открыл шкаф в спальне, чтобы найти чистое бельё, и наткнулся на коробку, которую раньше не замечал. В ней лежали тетради — обычные школьные тетради, только исписанные мелким Таниным почерком. Он сел на пол и открыл первую.
Это был не дневник. Это был план.
«Понедельник. 5:30 — подъём. 5:40–6:20 — завтрак, собрать Егору сменку, проверить дневник. 6:20–7:00 — разбудить Полинку, одеть, заплести. 7:00 — вывести детей. 7:20 — магазин. 8:00 — домой, уборка, стирка. 10:00 — обед готовить. 11:00 — полить цветы, помыть окна в кухне. 12:00 — забрать Полинку из сада. 13:00 — покормить, уложить. 14:00 — уроки с Егором. 15:00 — постирать, погладить. 16:00 — ужин. 17:00 — встретить Егора, проверить портфель. 18:00 — ужин. 19:00 — купание, сказка. 20:30 — убрать кухню. 21:00 — приготовить одежду на завтра. 22:00 — постирать бельё. 23:00 — проверить, всё ли закрыто, выключить свет. 23:30 — можно сесть».
Внизу было приписано красной ручкой: «Не забыть: мама Андрея — таблетки, вторник, четверг. Егор — записать в бассейн. Полинка — прививка, не забыть спросить у врача. Андрей — носки, 6 пар, серые. Соль, сахар, масло. Оплатить свет до 10-го».
Андрей листал страницы, и перед ним вставал месяц за месяцем, год за годом. Там были списки продуктов, заметки о том, что Егорка не любит лук, а Полинка боится темноты. Там было расписание кружков, дни рождения, рецепты, дозировки лекарств, номера телефонов. Там была целая жизнь, которую он никогда не видел, хотя жил в ней.
На последней странице, датированной днём до её отъезда, было написано:
«Я устала. Не от посуды. Не от борща. Я устала быть одна. Я устала, что меня не замечают. Я устала, что мою усталость считают капризом. Я не хочу так больше».
Андрей закрыл тетрадь. Руки у него дрожали. Он сидел на полу в спальне, среди разбросанных вещей, и впервые за много лет ему захотелось заплакать — не от жалости к себе, а от стыда.
В субботу он позвонил матери Тани.
— Здравствуйте, Марина Петровна. Это Андрей.
— Здравствуй, Андрюша, — ответила та спокойно, будто ждала звонка. — Что случилось?
— Ничего. Я хотел спросить, как Таня.
— Таня отдыхает. Спит, ест, гуляет. Впервые за долгое время. Ты знал, что у неё гемоглобин низкий? Что она к врачу не ходила, потому что тебе некогда было с детьми сидеть?
Андрей молчал.
— Не знал, — сказал он наконец.
— Вот и я о том. Ты не обижайся, но я тебе скажу как mother: я её не отдам обратно в ту же жизнь. Если она захочет — пусть возвращается. Но если ты думаешь, что она приедет и снова будет тебе прислуживать, ты ошибаешься. Я ей этого не позволю.
— Я не хочу, чтобы она прислуживала, — сказал Андрей, и сам удивился, что это правда.
— А чего ты хочешь?
Он думал долго. В трубке шумел ветер, где-то далеко за рекой лаяла собака.
— Я хочу, чтобы она вернулась, — сказал он. — И чтобы ей не было так плохо.
— Тогда начинай не с слов, а с дел, — сказала Марина Петровна. — Помой полы. Научись готовить. Найди, где лежат её витамины. И перестань считать, что деньги — это всё, что ты можешь дать семье.
Она положила трубку.
Оставшиеся недели Андрей жил как в тумане. Но постепенно туман начал рассеиваться. Он научился составлять список покупок и не забывать про хлеб. Научился варить суп — сначала жидкий и невкусный, потом нормальный. Научился заплетать Полинке косичку — криво, но она всё равно гордо ходила с ней в садик. Научился разговаривать с Егоркой о двойках без крика, а с учительницей — вежливо. Научился засыпать не в полночь, а в десять, потому что утром всё равно вставать в шесть.
Тётя Галя иногда заходила, проверяла, как у них дела, и качала головой:
— Ну вот, смотри-ка, и посуда чистая, и дети живые. А говорил, что не умеешь.
— Я и сейчас не умею, — честно сказал Андрей. — Я просто делаю.
— Вот и Танечка твоя всю жизнь просто делала. Только ты этого не замечал. Разница-то не в том, кто что умеет, а в том, кто замечает.
Андрей кивнул. Он уже привык, что соседка говорит правду в лицо.
За неделю до возвращения Тани он позвонил ей сам.
— Таня, я хотел сказать… — Он запнулся. — Я прочитал твою тетрадь.
На том конце было тихо.
— Я не хотел, — продолжил он. — То есть не то чтобы не хотел… Я просто увидел. И понял. Я понял, что ты не отдыхала. Никогда. Я думал, что дом — это само собой. А это ты. Это всё ты. Я не знаю, как просить прощения, но я хочу, чтобы ты вернулась. Не для того, чтобы всё было как раньше. А чтобы по-другому.
— Как по-другому? — спросила Таня.
— Я не знаю. Но я готов учиться. Я уже многое понял. Я не буду говорить, что всё будет идеально. Но я не хочу, чтобы ты снова уставала одна. Я хочу быть рядом. По-настоящему.
Таня долго молчала. Потом сказала:
— Я приеду в субботу. На пароме, в три часа.
— Я встречу.
— Андрей.
— Да?
— Не надо цветов. Наведи дома порядок. И купи продукты. Я хочу вернуться в дом, а не в поле боя.
Он усмехнулся.
— Будет сделано.
В субботу он встал в шесть утра. Вымыл полы, пропылесосил, разобрал шкаф с детскими вещами, нашёл те самые колючие колготки и выбросил их в мусор. Купил продуктов на неделю — по списку, который составил сам. Испечь пирог он не решился, но купил готовый, с яблоками. Егорка нарисовал открытку, Полинка наклеила на неё наклейки с кошками.
В три часа они стояли на пристани. Ветер трепал волосы, с реки тянуло сыростью. Паром показался из-за поворота, медленно, тяжело, как будто тоже устал. Андрей держал Полинку за руку и чувствовал, как она нетерпеливо переступает с ноги на ногу.
Таня сошла по трапу с сумкой в руке. Она выглядела иначе. Не то чтобы помолодела — просто в ней появилось что-то, чего Андрей раньше не замечал. Она держалась прямее. На щеках был румянец. И глаза — они больше не были потухшими.
Полинка сорвалась с места и побежала.
— Мама!
Таня опустила сумку и поймала её. Егорка подошёл следом, обнял молча, крепко. Андрей стоял в стороне, не зная, куда деть руки.
— Здравствуй, — сказал он.
— Здравствуй, — ответила она.
Они смотрели друг на друга, и вокруг было много слов, которые нужно было сказать, но сейчас было не время.
— Дома всё готово, — сказал Андрей. — И суп есть. И пирог. И полы помыты.
Таня улыбнулась — уголками губ, осторожно, будто пробуя, как это снова получается.
— Полы — это хорошо, — сказала она. — А носки нашёл?
— Нашёл, — серьёзно ответил он. — Все шесть пар. Серые.
Она засмеялась. И этот смех был таким настоящим, что у Андрея защемило в груди.
Дома они пили чай с пирогом. Дети наперебой рассказывали, как папа варил суп, как Полинка болела, как Егорка получил пятёрку по окружающему миру. Таня слушала и кивала. Андрей сидел рядом и молчал.
Когда дети убежали в свою комнату, он сказал:
— Я не буду просить, чтобы ты забыла. Я знаю, что я был слепым. Но я хочу, чтобы ты знала: я понял. Не на словах. Я правда понял.
Таня посмотрела на него внимательно.
— Я не хочу быть одна в этой семье, Андрей. Я хочу, чтобы мы были вместе. Ты, я, дети. Чтобы ты видел меня, а не только чистую посуду. Чтобы ты спрашивал, как я, а не только что на ужин. Это возможно?
— Я попробую, — сказал он. — Не обещаю, что сразу получится. Но я не хочу, чтобы ты снова уставала одна.
Таня положила свою ладонь на его руку. Это было простое движение, но для Андрея оно значило больше, чем все слова, которые он мог сказать.
— Тогда давай начнём, — сказала она. — С сегодняшнего дня. И с мытья посуды. Потому что я вижу, что ты её опять оставил в раковине.
Андрей посмотрел на раковину. Потом на неё. Потом снова на раковину.
— Хорошо, — вздохнул он. — Но ты мне расскажешь, как правильно загружать машинку. А то я в прошлый раз чуть кухню не затопил.
Таня засмеялась снова, и на этот раз смех был громче, свободнее. Полинка выглянула из комнаты:
— Мам, а ты теперь не уедешь?
— Не уеду, — сказала Таня. — Теперь мы будем вместе. И папа нам поможет.
Андрей кивнул. Он ещё не знал, как всё сложится дальше. Он знал только одно: впервые за долгое время он смотрел на свою жену и видел не «мать его детей», не «хозяйку дома», не «жену, которая вечно недовольна», а человека. Уставшего, сильного, обиженного и всё равно вернувшегося. И он решил, что сделает всё, чтобы она больше никогда не почувствовала себя одной.
А на кухне в раковине действительно лежала посуда. Андрей поднялся, подошёл к раковине, открыл кран и взял губку. Таня смотрела на него, и в её глазах было что-то, чего он не видел уже очень давно, — надежда.