– Колготки, – повторил Родион, и его голос разлетелся по всему металлическому островку у рамок. – Представляете? Я ей говорю: купи нормальные, а она штопает. Под лампой. Как в кино про войну.
Парни в спортивных костюмах снова засмеялись. Женщина с мальчиком лет пяти прижала ребёнка к себе и отвела взгляд. Седой мужчина с портфелем не смеялся, а смотрел на Родиона так, как смотрят на человека, который громко чавкает в ресторане.
Карина натянула мокасин и выпрямилась. Улыбка у неё была уже не такая уверенная, как у стойки регистрации. Она покосилась на меня, потом на мужа. В её глазах мелькнуло что-то похожее на вопрос.
Я сидела на краю скамейки и держала в руках паспорт. Пальцы помнили, как утром разглаживали посадочный. Бумага, сложенная вдвое, лежала во внутреннем кармане рюкзака. Рядом стояли мои туфли, аккуратно, носки в носки. Я наклонилась, застегнула ремешок, выпрямилась. Спина у меня была ровная. Это я знала точно, потому что в какой-то момент перестала сутулиться и заметила это только сейчас.
– Родион, – сказала я.
Он обернулся. В глазах у него прыгали весёлые искорки, как у человека, который уверен, что ему всё позволено.
– Что, Нонка? Правду не любят?
– Ты сейчас рассказываешь не про меня, – сказала я. – Ты рассказываешь про себя. И довольно громко.
Улыбка у него дрогнула. Парни в спортивных костюмах перестали смеяться. Женщина с мальчиком подняла голову.
– Чего? – переспросил Родион.
– Того, – ответила я. – Я штопала колготки, потому что в тот месяц ты забрал все деньги «в оборот» и не оставил на хозяйство ни копейки. Я брала куриные спинки, потому что Дарине нужны были кроссовки, а ты сказал, что новые ей не положены. Это не про экономию, Родион. Это про то, как ты распоряжался.
На скамейке стало тихо. Даже ребёнок перестал возиться.
Родион открыл рот, потом закрыл. Шея у него опять пошла красными пятнами.
– Ты чего выдумываешь? – сказал он уже тише. – Я тебе что, враг был?
– Я не знаю, кем ты был, – сказала я. – Я знаю, что я была женой, которая считала каждую сотню. И я больше не хочу это обсуждать на скамейке в аэропорту.
Карина смотрела на него. Долго. Без телефона в руке. Телефон она опустила на колени, и экран погас.
– Родь, – сказала она, – хватит.
– Чего хватит? – обернулся он к ней. – Я правду говорю.
– Хватит, – повторила она. – Пожалуйста.
Это «пожалуйста» прозвучало тихо, но Родион его услышал. Он подобрал свой рюкзак, зачем-то поправил ремень на животе и отвернулся.
В этот момент из-за рамок вышел Ефим. Растрёпанный, с красными ушами, но с пауэрбанком в руке и с таким видом, будто только что сдал экзамен, к которому не готовился.
– Нонна Сергеевна, всё, – сказал он. – Разрешили. Оказывается, нельзя в ручной клади без маркировки.
– Теперь знаешь, – сказала я и поднялась. – Пойдём.
– А это точно всё? – Он покосился на Родиона.
– Всё, – сказала я. – Нам через пятнадцать минут на посадку.
Мы пошли к выходу из досмотровой зоны. Рюкзак я надела на одно плечо, куртку перекинула через руку. Ефим шагал рядом, старательно глядя прямо перед собой. Я чувствовала спиной, как Родион смотрит нам вслед.
– Нонна Сергеевна, – тихо спросил Ефим, – а вы правда в бизнес-зал? У нас же эконом.
– У нас эконом, – сказала я. – А у меня есть корпоративная карта и статус в авиакомпании. Я летаю в командировки с две тысячи девятнадцатого. За это время накопилось.
– А почему вы мне не сказали?
– Потому что ты стажёр. Тебе сначала надо понять, как всё устроено в общей очереди. А потом уже учиться пользоваться тем, что есть.
Он кивнул. Помолчал. Потом спросил:
– А он всегда такой?
– Какой?
– Ну… громкий.
Я подумала.
– Он не громкий, – сказала я. – Он пустой. Это разное.
Ефим ничего не ответил. Мы прошли мимо кафе, мимо магазина с магнитиками и сувенирами, мимо стойки с водой. В аэропорту пахло кофе, горячим хлебом и немного бензином. Где-то объявляли посадку на Иркутск. Я шла и чувствовала, как во мне тихо, ровно, без всякого злорадства отступает что-то, что сидело в груди восемь лет.
Через четверть часа мы встретились у бизнес-зала.
***
Бизнес-зал был на втором этаже, за стеклянными дверями. У входа стояла стойка, за ней – администратор в тёмно-синем костюме. Я достала карту, протянула. Администратор посмотрела на экран, кивнула:
– Нонна Сергеевна, проходите. Гость с вами?
– Да, – сказала я. – Ефим Андреевич, стажёр.
– Конечно.
И в этот момент за спиной раздался знакомый звук. Колёсики. Быстрые, нервные, с дребезгом. Розовый чемодан подъехал к стойке и остановился.
Родион стоял перед администратором, держа в руке карту. Не свою, я поняла это по тому, как он её держал – как чужую вещь, которую собирался вернуть. Карина стояла чуть позади, с телефоном в руке, но экран не светился. Она смотрела на дверь бизнес-зала, на меня, на мужа.
– Мужчина, – сказала администратор, – у вас эконом. Проход в бизнес-зал платный, но сейчас загрузка. Могу предложить только при наличии свободных мест.
– Я заплачу, – сказал Родион. – Сколько?
– Три тысячи пятьсот.
– Три пятьсот? – переспросил он.
– Три тысячи пятьсот, – повторила администратор.
Родион помолчал. Уши у него горели. Карина смотрела на него.
– А если картой? – спросил он.
– Можно картой.
Он провёл карту по терминалу. Терминал пискнул. Администратор посмотрела на экран и покачала головой:
– Недостаточно средств.
Родион засмеялся. Коротко, некрасиво.
– Глючит, – сказал он. – Я сейчас наличными.
Он полез в рюкзак. Достал кошелёк. Открыл. Там была тысяча, две, ещё какая-то мелочь. Он пересчитал. Карина отвернулась.
– Родь, – сказала она, – пойдём. Ну его.
– Сейчас, – сказал он. – Я же сказал.
– Пойдём, – повторила она. – Не надо.
Он посмотрел на неё. Что-то в её голосе, видимо, было такое, что он сразу сдулся. Не полностью, но сдулся. Как шарик, из которого выпустили воздух. Он убрал кошелёк, поднял рюкзак.
– Ладно, – сказал он. – В следующий раз.
Карина ничего не ответила. Она повернулась и пошла к лифту. Родион пошёл за ней, волоча розовый чемодан. На середине коридора он обернулся и посмотрел на меня. Взгляд у него был растерянный, как у человека, который всю дорогу думал, что идёт по короткому пути, а оказался в тупике.
Я не улыбнулась. Не потому, что было жалко. Потому что не было ни радости, ни жалости. Только усталость.
Администратор открыла дверь.
– Проходите. У вас полтора часа.
– Спасибо, – сказала я.
Внутри было тихо. Не так, как в общем зале, где грохотали лотки и плакали дети. Здесь играла мягкая музыка, пахло кофе и свежей выпечкой. Вдоль стены стояли диваны, за стеклом был виден перрон, где самолёты медленно выруливали на взлёт. Я выбрала стол у окна, поставила рюкзак на соседний стул, села.
Ефим стоял посреди зала и оглядывался.
– Нонна Сергеевна, – сказал он, – а тут правда всё бесплатно?
– Всё, что на стойках, – сказала я. – И кофе. Только не набирай на весь самолёт.
Он кивнул и пошёл к кофемашине. Я достала ноутбук, открыла почту. Три письма от заказчика, два от моего начальника, одно от Дарины. Дарина писала: «Мам, ты долетела? Как аэропорт?».
Я ответила: «Ещё нет. Всё нормально. Скоро посадка».
Потом отложила телефон и посмотрела в окно. Там, на перроне, стоял самолёт с синим хвостом. Возле него суетились люди в оранжевых жилетах. Я смотрела на них и думала о том, что восемь лет назад я бы в такой ситуации не сидела. Восемь лет назад я бы стояла в общей очереди, опустив глаза, и краснела бы от каждого его слова. А потом села бы в самолёт и всю дорогу прокручивала бы в голове, что надо было сказать. И придумала бы. И сказала бы. Мысленно. И всю командировку думала бы об этом.
Сейчас я сказала. Вслух. И ничего не случилось. Небо не упало, самолёт не улетел без меня, земля не разверзлась. Только уши горели ещё минуту. И всё.
Ефим вернулся с двумя чашками кофе.
– Нонна Сергеевна, можно вопрос?
– Если про работу, то да.
– И про работу тоже. – Он сел напротив. – Почему вы не перешли в бизнес-класс? У вас же статус. Вы могли бы летать с комфортом.
Я взяла чашку.
– Регламент, – сказала я. – Внутренние рейсы до пяти часов – эконом. Для всех. Даже если у тебя статус. Компания платит за билет, а статус – это моё личное. Я могу им пользоваться, но не за счёт фирмы.
– А если бы вы сами купили?
– Могла бы. Но не покупаю. Мне не нужно.
– Почему?
Я посмотрела на него.
– Потому что я не хочу, чтобы моя ценность измерялась креслом. Я и в экономе справляюсь.
Он улыбнулся. Первый раз за утро – открыто, без робости.
– А он? – спросил он. – Он почему в экономе?
– Потому что у него закончились деньги, – сказала я. – А признаться он не может.
Ефим покачал головой.
– Не понимаю таких людей.
– И не надо, – сказала я. – Ты стажёр. Тебе ещё работать и работать. Не трать время на понимание чужих глупостей.
Он кивнул и уткнулся в телефон. Я открыла ноутбук и стала читать письма. Заказчик писал, что на объекте в Новосибирске возникла проблема с подшипниками, и просил приехать раньше. Я ответила, что прилечу в три, буду на месте к пяти. Потом проверила чертежи, которые Ефим готовил к командировке. Он сделал хорошо. Даже лучше, чем я ожидала.
– Ефим, – сказала я.
Он поднял голову.
– Ты молодец. Чертежи хорошие.
Он покраснел.
– Спасибо.
– Только не расслабляйся. На объекте другая история. Там всё всерьёз.
– Я понимаю.
Я закрыла ноутбук. В зале было тихо. Кто-то читал газету, кто-то разговаривал по телефону, кто-то спал на диване, укрывшись пиджаком. Я посмотрела на часы. До посадки оставалось сорок минут.
И тут я увидела Карину.
Она стояла у входа. Одна. Без Родиона. В руках у неё была маленькая сумка, а на лице – выражение, которое я хорошо знала. Так смотрят люди, которые только что поняли что-то важное и не знают, что с этим делать.
Она подошла к стойке администратора. Что-то сказала. Администратор покачала головой. Карина кивнула, повернулась и увидела меня.
Я не отвела взгляд. Она тоже.
Она подошла к нашему столу. Остановилась в двух шагах.
– Извините, – сказала она. – Можно?
Ефим посмотрел на меня. Я кивнула.
– Садитесь, – сказала я.
Она села на соседний стул. Положила сумку на колени. Помолчала.
– Я не за деньгами, – сказала она. – И не за скандалом. Я просто… – Она запнулась. – Я просто хочу спросить.
– Спрашивайте.
– Он правда вам звонил? В две тысячи пятнадцатом? В отдел кадров?
Я посмотрела на неё. В её глазах не было злорадства. Не было и жалости. Только усталость. Такая же, как у меня.
– Правда, – сказала я. – Я узнала об этом сегодня. В очереди.
Карина закрыла глаза. На секунду. Потом открыла.
– Я не знала, – сказала она. – Он мне говорил другое. Он говорил, что вы ушли сами. Что вы его бросили, когда у него были проблемы. Что вы забрали дочь и квартиру.
– Квартира была его, – сказала я. – Точнее, его матери. Мы с Дариной съехали на съёмную. Я ничего не забрала.
– Он говорил, что вы выставили его из дома.
– Он путает.
Карина помолчала. Потом сказала:
– Я не понимаю. Зачем ему это?
– Он всегда так делал, – сказала я. – Он не врёт. Он переписывает. Ему так удобнее. Если он герой, то всё, что он делает, – правильно. Если он жертва, то все вокруг виноваты. А если он просто человек, который однажды позвонил в отдел кадров и лишил жену работы, – то с этим надо как-то жить. Вот он и не живёт. Он рассказывает.
Карина посмотрела на дверь. Там никого не было.
– Я устала, – сказала она тихо. – Честно. Он всё время говорит. Про вас, про деньги, про то, какой он умный. А я слушаю и думаю: а где я? Где мы?
Я не стала спрашивать, есть ли у них дети. Не моё дело. Я только сказала:
– Вы не обязаны слушать.
Она подняла на меня глаза.
– Легко сказать.
– Я знаю, что не легко. Я четырнадцать лет слушала.
Карина кивнула. Помолчала.
– Он сейчас в кафе, – сказала она. – Сидит и ест круассан. Как будто ничего не случилось. А я не могу. Я вышла.
– И правильно.
Она слабо улыбнулась.
– Вы очень спокойная.
– Я не спокойная, – сказала я. – Я просто больше не трачу силы на то, что не могу изменить.
Ефим сидел тихо, как мышь. Он смотрел в телефон, но я видела, что он слушает. Пусть слушает. Ему двадцать шесть. Ему это пригодится.
Карина поднялась.
– Спасибо, – сказала она. – Я пойду. Мне ещё с ним лететь.
– Удачи, – сказала я.
Она ушла. Я посмотрела ей вслед. Розовый чемодан остался у Родиона. Она шла налегке.
Ефим подождал, пока она скроется за дверью, и только потом спросил:
– Нонна Сергеевна, а вы не жалеете?
– О чём?
– Ну… что не отсудили? Два миллиона же.
Я покачала головой.
– Я не отсудила не потому, что не могла. Я не отсудила потому, что не хотела жить прошлым. Деньги бы не вернули мне те три года. Они бы только привязали меня к нему ещё на несколько лет. А я хотела отвязаться.
– А если бы он сейчас попросил прощения?
– Попросил бы – услышал бы ответ. Но он не попросит. Он не умеет.
Зазвучало объявление: наш рейс. Я поднялась, взяла рюкзак. Ефим собрал чашки и отнёс на стойку. Мы вышли из бизнес-зала и пошли к выходу на посадку.
***
У выхода на посадку было людно. Люди стояли с чемоданами, рюкзаками, пакетами из дьюти-фри. Кто-то сидел на полу у зарядки. Кто-то ел бутерброд. Обычный аэропорт. Я встала в очередь для приоритетной посадки. Ефим встал рядом.
И тут я увидела Родиона. Он шёл к нашей очереди, но не в приоритетную, а в общую. Карина шла рядом. Она больше не держала его под руку. Розовый чемодан катил он.
Родион увидел меня. Остановился. Потом подошёл ближе.
– Нонка, – сказал он. – Ты чего, в бизнес?
– Нет, – сказала я. – Эконом.
– А чего тогда в этой очереди?
– Приоритетная посадка. У меня статус.
Он хмыкнул.
– У тебя? Статус?
– Да, – сказала я. – У меня.
Он помолчал. Потом сказал:
– Слушай, а этот твой… стажёр. Он кто?
– Не твоё дело.
– Да я так. Просто интересно.
– Родион, – сказала я, – тебе не надо интересоваться моей жизнью. У тебя своя.
Карина стояла чуть позади. Она смотрела в сторону, но я видела, что она слушает.
– Ладно, – сказал Родион. – Ладно. – Он поднял руки. – Я же не скандалить.
Он отошёл. Встал в общую очередь. Карина встала рядом. Он что-то сказал ей, она не ответила.
Началась посадка. Я прошла через турникет, спустилась по рукаву. В самолёте было прохладно. Стюардесса улыбнулась:
– Ваше место?
– Двадцать седьмой ряд, эф.
– Проходите.
Я прошла по салону. Эконом был полный. Кто-то пытался засунуть сумку в верхнюю полку, кто-то усаживал ребёнка, кто-то уже спал. Я нашла свой ряд. Место у окна. Рядом – пустое кресло. Ефим, видимо, ещё не дошёл.
Я села. Пристегнулась. Посмотрела в иллюминатор. Там был перрон, серое небо, самолёты.
И тут рядом со мной кто-то остановился. Я подняла голову.
Родион.
Он смотрел на посадочный, потом на номер ряда, потом на меня.
– Двадцать седьмой, – сказал он. – Эф.
– Это моё место, – сказала я.
– А моё – э. – Он показал билет. – Среднее.
Я посмотрела на кресло между нами. Оно было пустым. Потом на Карину, которая стояла позади с сумкой.
– А ваше? – спросила я её.
– Дэ, – сказала она. – У прохода.
Родион сел на среднее кресло. Медленно, как будто надеялся, что оно окажется мягче. Карина села у прохода. Она сразу же пристегнулась и достала книгу. Настоящую, бумажную. Я не удержалась и посмотрела на обложку. Что-то про психологию.
Родион повернулся ко мне.
– Надо же, – сказал он. – Вместе летим.
– Надо же, – сказала я.
– Ты не против?
– Я в самолёте. Я не выбираю соседей.
Он хмыкнул. Помолчал. Потом сказал:
– Слушай, Нонка. Там, в аэропорту. Я не хотел.
– Что не хотел?
– Ну… это. Про колготки. Про спинки. Я просто пошутил.
Я посмотрела на него.
– Родион, ты не шутил. Ты хотел, чтобы я почувствовала себя маленькой. При Карине. При очереди. Ты хотел показать, что я всё ещё та, кем была.
Он открыл рот, но я продолжила:
– Только я не та. И ты это увидел. Поэтому и злишься.
Он замолчал. Отвернулся. Через минуту сказал:
– Ты изменилась.
– Да.
– Мне не нравится.
– Мне тоже многое не нравилось. Но я же не устраивала из этого спектакль.
Он засопел. Карина перевернула страницу. Я достала ноутбук, но открывать не стала. Самолёт начал рулить. Стюардессы показывали, как пользоваться ремнями. Ребёнок где-то заплакал. Родион сжал подлокотники.
Я заметила это. Он всегда боялся летать. Всю жизнь. Но никогда в этом не признавался. Когда мы летали в Турцию в две тысячи десятом, он пил коньяк и говорил, что это для аппетита. А потом всю ночь ходил по номеру.
Самолёт оторвался от земли. У меня в животе привычно ёкнуло. Я посмотрела в окно. Москва уходила вниз, превращаясь в серо-зелёное одеяло с прожилками дорог.
Родион сидел, вцепившись в подлокотники. Карина читала. Ефим, судя по звуку, сидел где-то сзади и уже что-то печатал на ноутбуке.
Через полчаса стюардессы начали разносить напитки. Родион попросил чай. Карина – воду. Я – кофе.
– Нонна, – сказал Родион, когда стюардесса отошла. – А ты правда тогда не знала? Ну, про звонок?
– Нет.
– И не догадывалась?
– Нет. Я думала, что не подошла. Я тогда много о себе думала плохого.
Он помолчал. Потом сказал:
– Я думал, ты поймёшь.
– Что пойму?
– Ну… что я для семьи. Что тебе не надо было уезжать. Что Дарине нужна мать дома.
Я поставила чашку.
– Родион, – сказала я. – Дарине нужна была мать, которая может её прокормить. И которая не плачет в ванной. Ты этого не понял. И не поймёшь.
– Я не хотел, чтобы ты плакала.
– Но ты знал, что я плачу. И молчал.
Он опустил глаза. Карина перестала читать. Она смотрела на него.
– Родь, – сказала она тихо. – Может, хватит?
– Чего хватит? – огрызнулся он. – Я же не скандалю.
– Ты не скандалишь. Ты просто говоришь, говоришь, говоришь. Как будто тебе надо что-то доказать. Кому?
Он ничего не ответил. Отвернулся к окну, хотя там было не на что смотреть. Облака, серое, белое.
Я закрыла глаза. Самолёт гудел ровно. Я подумала о Дарине. Ей сейчас двадцать. Она учится на дизайнера. У неё своя жизнь, свои друзья, свои планы. Она недавно сказала мне: «Мам, я не хочу замуж. Пока. Я хочу сначала понять, кто я». Я тогда ответила: «Правильно. Понять – это главное».
В две тысячи восемнадцатом, когда мы уходили, ей было двенадцать. Она несла свой рюкзак, а я – две сумки. Мы шли по улице, и она спросила: «Мам, а мы теперь где будем жить?» Я сказала: «У нас будет дом». Она кивнула. И больше не спрашивала. Ни разу.
Я открыла глаза. Родион смотрел на меня.
– Ты чего? – спросил он.
– Ничего.
– Ты улыбаешься.
– Я думаю о дочери.
Он помолчал. Потом спросил:
– Как она?
– Хорошо.
– Она… она со мной не общается.
– Я знаю.
– Ты ей что-то сказала?
– Нет. Она сама решила.
– Почему?
Я посмотрела на него. В его глазах было что-то похожее на обиду. Настоящую, детскую.
– Родион, – сказала я, – ей было двенадцать, когда ты сказал, что она будет как я. Эконом по жизни. Она это запомнила.
Он отвёл взгляд.
– Я не помню.
– А она помнит. И я помню.
Карина закрыла книгу. Она посмотрела на Родиона, потом на меня. Потом сказала:
– Я, кажется, начинаю понимать, почему вы ушли.
Родион резко обернулся к ней.
– Ты чего?
– Ничего, – сказала она. – Просто говорю.
Он отвернулся. Больше он не сказал ни слова до самой посадки.
***
В Новосибирске было холоднее, чем в Москве. Мы вышли из самолёта, и ветер сразу забрался под куртку. Ефим шёл рядом, с рюкзаком на одном плече, и вертел головой.
– Нонна Сергеевна, а нас встретят?
– Нет. Возьмём такси. Я заказала.
– А вы здесь были?
– Три раза.
– И как?
– Хороший завод. Люди серьёзные. Но с подшипниками у них всегда проблемы.
Мы прошли через зону прилёта. В зале выдачи багажа было полно народу. Я нашла свою сумку, Ефим – свою. Родион стоял у ленты, ждал розовый чемодан. Карина стояла рядом, но уже на расстоянии. Она смотрела на него так, как смотрят на человека, с которым что-то решили, но ещё не сказали.
Родион достал чемодан. Поставил на пол. Поправил ручку. И вдруг подошёл ко мне.
– Нонка, – сказал он. – Ты это… если что. Ну, звони.
– Зачем?
Он пожал плечами.
– Просто.
– Родион, у нас с тобой нет общих дел. И не будет. У тебя жена. У меня своя жизнь.
Он кивнул. Карина подошла и встала рядом.
– Нам такси, – сказала она. – В гостиницу.
– Да, – сказал он.
Они ушли. Я смотрела им вслед. Карина больше не держала его за руку.
Ефим стоял рядом и молчал. Потом спросил:
– Нонна Сергеевна, а вы счастливы?
Я удивилась. Вопрос был неожиданный. Но честный.
– Я не знаю, – сказала я. – Я спокойна. Это лучше, чем счастлива.
Он кивнул.
– Понял.
– Не понял, – сказала я. – Но это ничего. Пойдём.
Такси ждало у выхода. Мы сели на заднее сиденье. За окном поплыли улицы Новосибирска, серые, широкие, с высокими домами и голыми деревьями. Ефим смотрел в окно, а я думала о том, что завтра будет объект. Будет работа. Будут люди, которые ждут меня. И это самое главное.
Через двадцать минут мы были в гостинице. Я поднялась в номер, бросила сумку на кровать и позвонила Дарине.
– Мам, – сказала она, – ты доехала?
– Да. В гостинице.
– Как полёт?
– Нормально. Сосед попался не очень.
– Кто?
– Твой отец.
Дарина помолчала.
– Серьёзно?
– Да. Летели в одном самолёте. В одном ряду.
– Кошмар. – Она засмеялась. – И как он?
– Как всегда. Рассказывал, какой он герой. Я его поправила.
– Мам, ты дала ему отпор? – В её голосе было что-то новое. Гордость.
– Не отпор. Просто сказала правду.
– Наконец-то.
Я улыбнулась.
– Ты как?
– Нормально. У меня завтра защита проекта.
– Волнуешься?
– Есть немного. Но я справлюсь.
– Конечно, справишься. Ты же моя дочь.
Она помолчала. Потом сказала:
– Мам, спасибо.
– За что?
– За то, что ты тогда ушла.
У меня в горле встал комок. Я проглотила его.
– Я тоже тебе спасибо, – сказала я. – За то, что пошла со мной.
– А куда бы я делась? – Она засмеялась.
– Мало ли.
– Ну, мам. Всё, я побежала. Позвони потом.
– Позвоню.
Я положила трубку. И долго сидела на кровати, глядя в окно. За окном горели огни. Незнакомый город. Незнакомые улицы. Но я была здесь. И я была собой.
***
На следующий день мы были на заводе. Ефим держался молодцом. Он записывал, задавал вопросы, не лез вперёд, но и не прятался за мной. Я видела, как он постепенно понимает, что работа – это не только чертежи и цифры. Это люди. Это разговоры. Это умение слушать.
После обеда он подошёл ко мне и сказал:
– Нонна Сергеевна, а можно я сам проведу замер?
– Справишься?
– Постараюсь.
Я кивнула. Он пошёл к станку, и я осталась стоять у стены, смотрела, как он работает. Он делал всё правильно. Медленнее, чем я, но правильно.
Вечером мы вернулись в гостиницу. Я сидела в лобби с ноутбуком, когда ко мне подошла Карина.
Она была одна. Без Родиона. В джинсах и свитере, без макияжа. Она выглядела уставшей, но спокойной.
– Извините, – сказала она. – Я опять к вам.
– Садитесь, – сказала я.
Она села.
– Я ушла от него, – сказала она. – Вчера. После самолёта.
Я не удивилась. Почему-то не удивилась.
– Вы уверены?
– Да. Мы сняли номер на двоих. Я собрала вещи и переехала в другой. Он сначала кричал. Потом просил. Потом опять кричал. Потом сказал, что я такая же, как вы. Ушла, когда ему плохо.
– А ему плохо?
– Ему всегда плохо. Это его профессия.
Я кивнула.
– Вы не жалеете?
– Жалею. Но не о том, что ушла. О том, что не ушла раньше.
Она помолчала.
– Я не знаю, что делать. У меня нет работы. Я с ним жила три года. Он говорил, что я не должна работать, что он всё обеспечит. А теперь выясняется, что он ничего не обеспечил. У него долги. Магазины закрылись. Он мне врал.
– Вы не обязаны разбираться с его долгами, – сказала я. – Это его долги.
– Я знаю. Но всё равно страшно.
– Страшно – это нормально. Я тоже боялась.
– Как вы справились?
– Я работала. Каждый день. Я не думала о нём. Я думала о Дарине и о том, что нам нужно на что-то жить. А потом оказалось, что я справляюсь. И ты справишься.
Она посмотрела на меня.
– Вы очень сильная.
– Нет, – сказала я. – Я просто упрямая. Это разные вещи.
Она улыбнулась.
– Спасибо. Я пойду. Мне ещё искать работу.
– Удачи.
Она встала и ушла. Я смотрела ей вслед и думала о том, что жизнь иногда делает странные круги. Восемь лет назад я стояла в такой же растерянности. И мне никто не сказал, что я справлюсь. Я узнала это сама.
***
Через месяц я получила от Карины сообщение в мессенджере. Она писала: «Здравствуйте, Нонна Сергеевна. Я нашла работу. Помощник бухгалтера. Пока на полставки, но мне нравится. Спасибо вам. Я вспоминаю ваш совет. Карина».
Я ответила: «Удачи. Вы справитесь».
Больше мы не общались. И это было правильно.
Родион не писал. И не звонил. Дарина сказала, что он один раз написал ей: «Дочь, я тебя люблю. Прости». Она не ответила. Я не спрашивала, почему. Это её жизнь.
А я жила дальше. Работала. Летала в командировки. Воспитывала – уже не дочь, а взрослого человека, с которым можно советоваться. Ходила в театр с подругами. Купила себе новые сапоги. Не потому, что старые развалились, а потому, что мне захотелось.
Иногда я вспоминала тот день в аэропорту. Скамейку, рамки, бизнес-зал, самолёт. Родиона, который качался на пятках. Карину, которая читала книгу. Ефима, который спросил, счастлива ли я.
Я не знала ответа. Но я знала другое. Эконом – это класс билета. Не потолок. Потолок – это когда ты перестаёшь верить, что можешь летать.
Я верила. И летела.