Александра продолжала жить в этом странном напряжении. Каждое утро она просыпалась с мыслью: «Может, сегодня Надя со мной поздоровается?» — и каждое утро надежда разбивалась о стену молчания. Девочка проходила мимо неё, как мимо пустого места. Могла демонстративно отвернуться, когда Александра предлагала ей чай. Могла фыркнуть, если Александра случайно оказывалась на её пути в коридоре.
Геннадий сначала пытался не замечать. Он был мужчиной, который привык решать проблемы, но только те, которые имели четкие границы: счета, работа, ремонт машины. Эмоциональные бури дочери он предпочитал гасить лаской и всепрощением. Он искренне верил, что Наде нужно время. Что она просто ревнует, и это пройдет. Александра тоже так думала. Она читала статьи о детской ревности, о том, как помочь ребенку адаптироваться к новому члену семьи. Она старалась быть незаметной, ненавязчивой, но при этом доброжелательной.
На шестой день после свадьбы Надя устроила первую настоящую истерику.
Это случилось вечером. Александра мыла посуду после ужина. Геннадий сидел в гостиной с ноутбуком, что-то доделывал по работе. Надя вышла из своей комнаты с телефоном в руках и сказала громко, с вызовом:
— Пап, а почему у нас в ванной чужие шампуни?
Геннадий поднял голову.
— В смысле чужие? Надик, это же Сашины.
— Вот именно. Чужие. Я не хочу мыться в ванной, где стоят чужие вещи. И полотенце её на крючке висит. Мне противно.
Александра замерла с тарелкой в руках. Мыло стекало по пальцам. Она не обернулась, просто слушала.
— Надя, — сказал Геннадий мягко. — Ну что ты говоришь? Саша теперь с нами живет. Это её дом.
— Нет, — отрезала Надя. — Это наш дом. Мой и твой. А она… — она запнулась, подбирая слово, — она здесь временно. Ты сам говорил, что мы всегда будем вдвоем. Ты обещал маме.
Геннадий вздрогнул. Александра услышала, как он закрыл ноутбук.
— Надюш, иди сюда. Сядь.
Девочка не села. Она стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди, и смотрела на отца с такой болью и злостью, что у Александры защемило сердце.
— Я не хочу, чтобы она здесь жила, — сказала Надя тихо, но очень четко. — Пусть уходит.
Александра поставила тарелку в сушилку. Вытерла руки полотенцем. И вышла из кухни, не сказав ни слова. Она прошла мимо Нади в спальню, закрыла дверь и села на кровать. Внутри было пусто и холодно. Она знала, что Геннадий сейчас начнет успокаивать дочь, говорить, что она глупенькая, что Саша хорошая, что все наладится. Но она также знала, что он не скажет Наде главного: «Ты не права». Потому что боялся ее ранить. Потому что чувствовал себя виноватым за то, что привел в дом другую женщину.
В ту ночь Геннадий пришел в спальню поздно. Он лег рядом, обнял Александру и прошептал в затылок:
— Потерпи, пожалуйста. Она привыкнет. Я поговорю с ней.
Александра кивнула в темноте. Она хотела верить. Но на седьмой день произошло то, что переломило всё.
Утром Александра зашла в ванную, чтобы умыться. На полке, где стояли её косметические средства, был полный разгром. Тушь открыта и высушена, крем выдавлен на стену, помада размазана по зеркалу. Её любимая пудра рассыпана по полу. Александра стояла и смотрела на это, чувствуя, как внутри поднимается волна обиды и бессилия. Она узнала почерк. Это была не случайность. Это была месть.
Она вышла из ванной и прошла в кухню, где Надя пила чай, уткнувшись в телефон.
— Надя, — сказала Александра ровно, стараясь не повышать голос. — Это ты сделала?
Надя подняла глаза. В них не было раскаяния. Только холодное удовлетворение.
— Что сделала?
— Ты знаешь. Мои вещи в ванной. Ты их испортила.
Надя пожала плечами.
— Может, ты сама их разбросала. Сейчас модно обвинять детей во всем.
Александра почувствовала, как у неё задрожали руки. Она сделала глубокий вдох.
— Надя, я понимаю, тебе тяжело. Я понимаю, ты боишься. Но это не повод портить мои вещи. И не повод хамить. Я никогда не делала тебе ничего плохого. Я старалась быть тебе другом.
Надя резко отставила кружку. Чай плеснул на стол.
— Другом? — ее голос сорвался на крик. — Ты не друг! Ты никто! Ты просто женщина, которая окрутила моего папу! Ты думаешь, если ты со мной в магазин сходила и блины испекла, то теперь моя мама? Нет! Моя мама умерла! А ты… ты просто хочешь занять её место!
Александра стояла, оглушенная этим криком. Она видела, как из комнаты вышел Геннадий. Он выглядел испуганным и растерянным.
— Что здесь происходит? — спросил он.
— Твоя жена меня оскорбляет! — закричала Надя, мгновенно переключаясь на роль жертвы. Слезы брызнули из её глаз, лицо стало красным. — Она сказала, что я ненормальная! Что я порчу вещи! Что я должна быть благодарна, что она со мной вообще разговаривает!
Александра опешила.
— Гена, это неправда. Я сказала, что она испортила мою косметику.
Но Геннадий уже смотрел на дочь. Он видел её слёзы, её дрожащие плечи, её отчаяние. И в его глазах Александра прочитала приговор. Он не поверил ей. Он поверил Наде. Потому что Надя — его маленькая девочка, которую он поклялся защищать. А Александра — взрослая женщина, которая должна быть умнее, терпеливее, мудрее.
— Надя, иди к себе, — сказал он тихо. — Успокойся.
Надя выбежала из кухни, громко хлопнув дверью. Геннадий повернулся к Александре. Лицо у него было серым.
— Саша, что ты делаешь? — спросил он с укором. — Зачем ты с ней так?
— Как? — Александра не узнавала свой голос. Он был хриплым. — Гена, она испортила мои вещи. Она мне нахамила. Я пыталась поговорить.
— Она ребёнок! — повысил голос Геннадий. — Ей пятнадцать! У неё умерла мать! Ты не можешь быть к ней снисходительнее? Ты же взрослая!
— А я? — спросила Александра, и в её глазах стояли слёзы. — Я что, не человек? Я не заслуживаю уважения? Я тебе не рассказывала, как она со мной обращается последнюю неделю. Я молчала. Я мыла её посуду, я стучалась в её дверь, я говорила «доброе утро» через силу. Потому что думала, что ты меня поддержишь. А ты… ты всегда на её стороне.
Геннадий отвернулся. Он потер лицо руками.
— Я не могу выбирать между вами, — сказал он глухо. — Но она моя дочь. И я обещал Свете…
Александра услышала это «обещал Свете» в сотый раз. И вдруг поняла: для него это не просто слова. Это был щит, которым он прикрывался от любых проблем в отношениях с дочерью. Он не мог быть строгим с Надей, потому что боялся предать память умершей жены. Он не мог сказать ей «нет», потому что чувствовал себя виноватым за то, что жив, а она нет. И Надя это чувствовала. Она манипулировала им бессознательно, но очень умело. И Александра оказалась между двух огней.
На следующий день, восьмой после свадьбы, Надя объявила бойкот. Она не выходила из комнаты. Геннадий носил ей еду под дверь. Александра ходила по квартире как тень, стараясь не попадаться никому на глаза. Вечером Геннадий пришел в спальню и сказал:
— Я поговорил с Надей. Она очень расстроена. Она говорит, что ты её выгоняла из кухни и кричала на неё.
Александра сидела на кровати, сжав руки в замок.
— Я не кричала. Я просто спросила, зачем она испортила косметику.
— А она говорит, что не портила. Что ты сама всё разбросала, чтобы её подставить.
Александра подняла на него глаза. И в этот момент она поняла: он не верит ей. Он хочет верить дочери, потому что так проще. Потому что если признать, что Надя врет, то придется что-то делать, а он не знал, что делать. Он привык, что Александра сильная, что она справится, что она поймет. А Надя — слабая, потерянная девочка, которую нужно жалеть. И Александра вдруг ощутила такую усталость, что не смогла сказать ни слова в свою защиту.
Она просто легла и отвернулась к стене.
На девятый день, в субботу, Геннадий уехал на работу. У него был какой-то срочный проект. Александра осталась дома одна с Надей. Она решила испечь пирог — думала, может, запах выманит девочку из комнаты, и они смогут поговорить по-человечески. Но когда она достала противень из духовки, Надя вышла из комнаты, прошла на кухню и демонстративно открыла окно.
— Чем это воняет? — спросила она громко, ни к кому не обращаясь.
Александра поставила противень на плиту.
— Это пирог. Хочешь кусочек?
Надя посмотрела на неё с презрением.
— Я не ем то, что ты готовишь. Мало ли что ты туда добавила.
Александра замерла.
— Что ты имеешь в виду?
— То и имею. Может, ты хочешь меня отравить. Чтобы я умерла, как мама. И тогда папа будет только твой.
Это было настолько абсурдно и жестоко, что Александра потеряла дар речи. Она стояла и смотрела на эту девочку, которую когда-то учила печь блины, с которой ходила выбирать платье на выпускной, которая когда-то сама звала её гулять. И видела перед собой чужого, озлобленного подростка, готового на любую подлость, чтобы добиться своего.
— Надя, — сказала она тихо, — как ты можешь так говорить? Я никогда… я даже не думала…
— А мне плевать! — закричала Надя. — Я тебя ненавижу! Ты разрушила нашу жизнь! До тебя нам с папой было хорошо! А теперь он всё время думает о тебе, а не обо мне! Ты забрала его!
Она схватила со стола тарелку с готовым пирогом и швырнула её на пол. Тарелка разбилась, пирог разлетелся по кухне.
— Вот тебе твой пирог! — крикнула она и выбежала из кухни.
Александра стояла среди осколков и рассыпанного теста. И вдруг с ней что-то произошло. Что-то щелкнуло внутри. Она больше не чувствовала обиды. Она чувствовала только пустоту. И понимание, что дальше так продолжаться не может.
Она убрала осколки, вымыла пол. Потом пошла в спальню и достала чемодан. Она не собиралась уходить навсегда. Она хотела просто уехать на пару дней к подруге, чтобы все успокоились. Но когда она открыла шкаф и начала складывать вещи, в дверях появился Геннадий. Он вернулся раньше. Увидел разбитую тарелку, увидел заплаканную Надю, которая выбежала к нему с криками: «Она меня ударила! Она меня толкнула!» — и не стал разбираться.
— Что ты делаешь? — спросил он, глядя на чемодан.
— Я уезжаю, — сказала Александра спокойно. — На пару дней. Мне нужно подумать.
— Подумать? — Геннадий шагнул в комнату. Лицо у него было красным от гнева. — Это ты во всем виновата! Ты не смогла найти подход к моей дочери! Ты взрослая женщина, а ведешь себя как… как…
Он не находил слов. Александра смотрела на него и не узнавала. Это был не тот мужчина, с которым она познакомилась три года назад. Это был отец, ослепленный чувством вины и страхом потерять дочь. И он искал врага. И нашел его в ней.
— Я тебя не выгоняю, — сказал он вдруг, но голос его дрогнул. — Но если ты не можешь ужиться с моей дочерью… — он сделал паузу, набирая воздуха, — то тебе здесь не место. Чемодан в руки и на выход.
Александра замерла. Она ждала этих слов? Нет. Она не ждала. Она надеялась, что он одумается. Что он обнимет её и скажет, что всё образуется. Но он сказал то, что сказал.
Она закрыла чемодан. Молча. Не проронив ни слезы. Прошла мимо него, мимо Нади, которая стояла в коридоре с торжествующим лицом, и вышла за дверь.
На улице было тепло. Июньское солнце светило ярко, безжалостно. Александра шла с чемоданом по тротуару и не знала, куда идти. Свою студию она ещё не сдала — объявление висело, но звонков не было. Она достала телефон, набрала номер подруги. Та сразу сказала: «Приезжай, конечно». И Александра поехала.
В первые дни она не плакала. Она просто лежала на диване у подруги, смотрела в потолок и пыталась понять, что произошло. Она вспоминала Надю — маленькую, тихую, смотрящую исподлобья. Вспоминала, как та оттаяла, как начала улыбаться, как однажды сказала: «Саша, а ты можешь мне помочь с сочинением?» Вспоминала, как они вместе выбирали платье. Как Надя расправила плечи перед зеркалом и улыбнулась. Вспоминала Геннадия — усталого, доброго, с ранней сединой. Как он взял её за руку на балконе. Как сказал: «Ты мне очень нужна». Как обещал, что всё будет хорошо.
А потом она вспомнила его слова: «Тебе здесь не место». И слёзы наконец пришли.
Она проплакала весь вечер. А на следующий день решила, что не будет унижаться. Не будет звонить, не будет просить. Если он не понял, что натворил, то это его проблема. Она сильная. Она справится. У неё есть работа, есть друзья, есть своя студия. Она не пропадет.
Но прошел день. Два. Три. Геннадий не звонил. Александра проверяла телефон каждые пять минут, ненавидя себя за это. Но он молчал. И она начала думать: а может, он прав? Может, это она не смогла найти подход? Может, она слишком давила? Может, надо было терпеть больше? Она вспоминала советы психологов: «Не пытайтесь заменить мать», «Дайте ребенку время», «Не вступайте в конфликты». Она всё это делала. Но почему-то не сработало.
На пятый день ей позвонила Надя.
Александра смотрела на экран телефона и не верила своим глазам. Номер был незнакомый, но она узнала его — это был домашний телефон Геннадия. Она взяла трубку.
— Алло?
На том конце было тихо. Потом послышалось сопение.
— Саша? — голос у Нади был дрожащий. — Это я.
Александра села на диван. Сердце забилось быстрее.
— Надя? Что случилось? С папой всё хорошо?
— Да. Он на работе. — Пауза. — Саша, я… я хотела сказать… — она всхлипнула. — Прости меня. Пожалуйста.
Александра молчала. Она ждала этого? Да. Но сейчас она не чувствовала радости. Только усталость.
— За что ты извиняешься? — спросила она.
— За всё. За то, что грубила. За то, что посуду не мыла. За косметику. За пирог. За то, что наврала папе, что ты меня ударила. — Надя говорила быстро, глотая слёзы. — Я не знаю, что на меня нашло. Я просто… я так боялась, что ты его заберешь. Что он будет любить тебя больше, чем меня. Что я останусь одна. Мама умерла, и я думала, что если папа полюбит тебя, то он забудет маму. И меня забудет. И я… я делала всё, чтобы ты ушла. Но ты ушла, и стало только хуже. Папа ходит злой, молчит. Он не говорит, но я вижу, что он скучает. И я скучаю. Саша, я скучаю по тебе. Ты мне нужна. Пожалуйста, вернись.
Александра слушала и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Она вспомнила, как Надя расправила плечи перед зеркалом. Как сказала: «Папа бы сказал, что слишком коротко». Как она смеялась тогда. Эта девочка была не злодейкой. Она была испуганным ребенком, который не умел справляться с потерей и страхом.
— Надя, — сказала Александра мягко, — я не хочу занимать место твоей мамы. Я знаю, что никто её не заменит. Я просто хотела быть рядом. С тобой и с папой.
— Я знаю, — прошептала Надя. — Я теперь знаю. Саша, а ты можешь приехать? Пожалуйста. Я с папой поговорю. Я всё ему расскажу. Что это я во всем виновата. Что ты не делала ничего плохого. Я скажу, что врала. Пусть он меня накажет. Мне всё равно. Только вернись.
Александра закрыла глаза. Слёзы текли по щекам, но это были другие слёзы. Не от боли. От облегчения.
— Хорошо, — сказала она. — Я приеду. Но не сегодня. Давай завтра. Мне нужно немного времени.
— Хорошо, — быстро согласилась Надя. — Завтра. Я буду ждать. И папа будет ждать. Он не знает, что я звоню. Но я ему скажу. Обязательно скажу.
Они попрощались. Александра положила трубку и просидела несколько минут, глядя в окно. А потом позвонила подруге и сказала, что, кажется, всё налаживается.
На следующий день она приехала. Геннадий открыл дверь. Вид у него был измученный: небритый, с тёмными кругами под глазами. Он смотрел на неё и молчал. А потом вдруг опустился на колени прямо в прихожей и обнял её за ноги.
— Прости меня, — сказал он глухо. — Я дурак. Я не должен был тебя выгонять. Я не должен был верить… Я не знаю, что на меня нашло. Надя мне всё рассказала. Всё. Как она тебя доводила. Как врала. Я такой идиот. Я так боялся её потерять, что потерял тебя. Саша, прости меня. Пожалуйста.
Александра погладила его по голове. Она не могла злиться на него. Он был таким же потерянным, как и его дочь. Он просто не умел справляться с двумя женщинами сразу. Но теперь он понял.
Из комнаты вышла Надя. Глаза у неё были красные, заплаканные. Она подошла и встала рядом с отцом.
— Саша, — сказала она тихо. — Я тебе вот что хочу сказать. — Она протянула ей рисунок. На нём была нарисована их семья: папа, Надя и Александра. Все держались за руки. Под рисунком была подпись: «Прости меня. Я тебя люблю».
Александра взяла рисунок. Посмотрела на Надю. И улыбнулась.
— Я тоже тебя люблю, — сказала она. — И я никуда не уйду. Если вы оба не против.
— Мы не против, — хором сказали Геннадий и Надя.
И в этот момент Александра поняла, что всё будет хорошо. Не сразу, конечно. Будут ещё ссоры и недопонимания. Но теперь они научились главному: говорить друг с другом. И слышать друг друга. А это самое важное.
Она вернулась в квартиру на Солнечной. Чемодан распаковала. Косметику купила новую. А пирог они испекли вместе — втроём. И ели его на кухне, смеясь и разговаривая. И Надя больше не запиралась в своей комнате. Она сидела с ними, пила чай и рассказывала про мальчика из параллельного класса, который ей нравится. И Александра давала советы. И Геннадий смотрел на них обеих и улыбался.
А через три недели Надя пошла на выпускной в том самом тёмно-синем платье. И Александра помогала ей делать причёску. И когда Надя посмотрела в зеркало, она сказала:
— Саша, спасибо. Ты была права. Я лучше всех.
И это была правда.