Егор выскочил на крыльцо в одной рубахе, и ледяной ветер с колючим снегом мгновенно обжег лицо, забил дыхание. В свете от печного огня, пробивавшегося через дверной проем, он увидел, что соседский двор справа тонет в белой круговерти, а сквозь вой пурги прорывается надрывный, захлебывающийся плач ребенка.
— Полинка! — заорал Егор, но ветер вырвал крик изо рта и унес в темноту.
Он рванул через огород, проваливаясь в сугробы по грудь, раздирая руки о торчащие из-под снега ветки. Тридцать шагов, которые днем можно пройти за полминуты, сейчас казались бесконечными. Вот и плетень, вот и угол Марьиной избы. И тут Егор увидел: старая береза, та самая, что росла у них на меже еще при царе, не выдержала напора урагана. Огромный ствол с треском переломился пополам и рухнул прямо на крышу сеней, проломив шифер и деревянную обрешетку. Из-под обломков торчала маленькая валеночка.
— Полинка! — Егор бросился к завалу, голыми руками начал раскидывать куски шифера, доски, снег. Пальцы сразу заледенели, но он не чувствовал боли. — Марья! Ты где?!
Из-под обломков послышался слабый голос:
— Дядь Егор… больно…
— Держись, милая, держись! — Егор навалился на тяжелую березовую плаху, придавившую край крыши. Жилы на шее вздулись, в глазах потемнело, но он приподнял ствол на полметра, ровно настолько, чтобы можно было вытащить ребенка.
В этот момент из дома выскочила Марья с фонарем в руках. Лицо у нее было белым как снег, руки тряслись.
— Полинка! — закричала она, бросаясь к дочери.
— Стой! — гаркнул Егор. — Не лезь, еще придавит! Забирай ее, я держу!
Марья упала на колени, вытащила плачущую, перепуганную Полинку из-под обломков. Девочка была в снегу, в кровоподтеках, но, слава богу, жива. Только плечико как-то неестественно подвернуто — вывих или перелом.
— В дом ее, быстро! — скомандовал Егор, опуская ствол. — Я сейчас.
Он еще минуту возился с завалом, сбрасывая снег с крыши, чтобы она не рухнула окончательно, потом заскочил в избу.
Марья уже уложила Полинку на кровать, освещала керосинкой, пыталась нащупать пульс. Руки у нее ходили ходуном.
— Егор, она вся холодная… Господи, что делать? Света нет, связи нет, до райцентра не добраться — все замело…
— Успокойся, — твердо сказал Егор. — Ты медсестра или кто? Говори, что нужно.
Марья взглянула на него, и в ее глазах мелькнула благодарность — он вернул ей почву под ногами.
— Надо вправить плечо и наложить шину. И согреть. У меня в аптечке бинты есть, но… я боюсь, у меня руки трясутся.
— Говори, что делать, — повторил Егор. — Я сделаю.
Он никогда в жизни не вправлял вывихи, но слушал Марью внимательно, как когда-то слушал бригадира на лесопункте. Она объяснила, как взяться, как потянуть, как зафиксировать. Егор действовал осторожно, но уверенно. Полинка вскрикнула, когда плечо встало на место, но потом сразу обмякла и заплакала тише.
Марья наложила шину из двух дощечек и бинта, укрыла дочку двумя одеялами, напоила горячим чаем из термоса, который всегда держала на печи.
— Спасибо, — тихо сказала она, когда Полинка уснула. — Если бы не ты…
— Брось, — отмахнулся Егор. — Я пойду. Надо у тебя крышу подпереть, а то до утра завалит.
Он провозился до рассвета. Нашел в сарае старые бревна, подпер обрушенный угол сеней, натянул поверх кусок брезента, который чудом нашелся в дровянике. Когда серый рассвет наконец пробился сквозь редеющую пургу, он, мокрый, замерзший, с ободранными в кровь руками, вернулся к себе в избу и рухнул на лавку, не раздеваясь.
Утром пурга стихла. Село выползло из домов, оценивая ущерб. У кого-то сорвало крышу, у кого-то повалило забор, у председателя уазик занесло так, что откапывали всей улицей. И только у Марьи Вороновой двор был в относительном порядке — крыша подперта, брезент натянут, дорожка расчищена.
Сам Егор уже с рассветом был на ногах. Он вышел на улицу с топором и лопатой, прошел по селу, молча помогая тем, кто не мог справиться сам. Скинул снег с крыши у бабы Нюры, одинокой старухи на другом конце села, поправил забор у почтальонши, откопал ворота у школы.
К обеду к нему подошел дядя Миша, тот самый бригадир, что в первый день юркнул в машину.
— Егор… — начал он, отводя глаза. — Ты это… слышал, у Марьи-то что? Полинку, говорят, ты вытащил?
— Вытащил, — коротко ответил Егор, не поднимая головы от лопаты.
— Ну… это… спасибо тебе. — Дядя Миша помялся. — Ты заходи, если чего. По хозяйству там.
Егор кивнул и пошел дальше.
К вечеру того же дня к его избе пришли трое мужиков — Степан Ильич, начальник участка, что кричал на суде про убийц в тайге, председатель сельсовета и еще один, бригадир строительной бригады.
— Егор, — начал председатель, переминаясь с ноги на ногу. — Тут такое дело… В общем, мы посоветовались. Надо крыши чинить, а рук не хватает. Плотников у нас раз-два и обчелся. Ты это… не возьмешься? Заплатим, не обидим.
Егор посмотрел на них, вытер руки о тряпку.
— А как же «убийцам в тайге не место»? — спросил он ровно, без злобы.
Степан Ильич побагровел, но выдержал:
— Ну, мало ли что я тогда спьяну кричал… Ты это, не держи зла. Дело прошлое. А село помочь надо.
— Надо, — согласился Егор. — Завтра с утра начну. Список давайте, у кого что чинить.
С этого дня лед тронулся. Не сразу, не вдруг, но село начало оттаивать. Бабы перестали запирать детей по домам, когда он проходил по улице. Мужики здоровались, сначала неохотно, потом все приветливее. Кто-то приносил ему самогонки «за знакомство», кто-то звал в баню после работы.
Егор никому не отказывал. Работал за двоих, за троих. За зиму отремонтировал полсела: кому крышу, кому забор, кому печь. Денег брал мало, больше продуктами. И все чаще заходил к Марье — то дров наколоть, то крыльцо поправить. Полинка к нему привязалась так, что бегала за ним по пятам, как хвостик. Он делал ей свистульки, вырезал из дерева лошадок и медвежат, а она звала его «дядя Егор» с такой теплотой, что у него щемило сердце.
Марья поначалу держалась настороженно, но постепенно оттаяла. Они подолгу сидели на кухне за чаем, разговаривали. Оказалось, что у них много общего: оба потеряли близких, оба остались одни на белом свете, оба привыкли рассчитывать только на себя. Она рассказывала ему про мужа-егеря, про то, как тяжело было одной с малышкой на руках. Он — про мать, про брата Пашку, про то, как в колонии учился плотницкому делу у старого мастера, который говорил: «Дерево, Егор, оно все помнит. Как ты к нему, так и оно к тебе».
А весной произошло событие, которое окончательно все изменило.
В апреле, когда снег сошел, а река вскрылась, в село приехал участковый — молодой парень, только что из училища. Приехал с проверкой: кто где живет, все ли в порядке. И надо же было такому случиться — в тот же день в сельмаг завезли товар, и у магазина собралась толпа. Участковый, проходя мимо, увидел Егора, который помогал выгружать ящики. Остановился, прищурился:
— Гражданин… это вы недавно освободились? По статье двести одиннадцатой части четвертой?
Разговоры смолкли. Все замерли, глядя на них.
Егор выпрямился, вытер руки:
— Я.
— Пройдемте, — участковый достал блокнот. — Мне нужно проверить, как вы устроились. Жалобы есть?
Тут вперед выступил дядя Миша, который стоял рядом:
— Какие жалобы, начальник? Егор у нас первый человек. Вон, зимой все крыши починил, Полинку Воронову из-под завала вытащил. Ты бы лучше спросил, как мы без него тут жили.
— Да, — поддержала продавщица тетя Валя. — Он у нас теперь вместо бригадира. Мужики его слушают.
Участковый растерялся. Посмотрел на Егора, на толпу, на Марью, которая стояла поодаль с Полинкой за руку.
— Ну… раз жалоб нет, тогда я пойду. — Он спрятал блокнот. — Если что, обращайтесь.
Когда он уехал, к Егору подошел Степан Ильич. Протянул руку:
— Егор. Ты это… прости меня. За суд, за все. Я тогда дурак был. А ты… ты мужик. Настоящий.
Егор пожал протянутую руку. Молча.
А вечером того же дня он пришел к Марье. Полинка уже спала, и они сидели на кухне вдвоем. За окном догорал закат, в печи потрескивали дрова.
— Марья, — начал Егор, вертя в руках кружку. — Я вот что думаю… Мне тут работу предложили. Официально, в леспромхозе. Плотником. И еще… председатель говорит, можно дом выкупить. Твой соседний участок пустует, там изба крепкая, только руки приложить.
Марья смотрела на него, и в ее глазах было что-то такое, отчего у него перехватывало дыхание.
— И что ты решил? — спросила она тихо.
— Я решил остаться. — Он поднял на нее глаза. — Если ты не против.
Она молчала долгую минуту. Потом встала, подошла к нему, положила руки ему на плечи:
— Егор. Я пять лет одна. И Полинка без отца растет. А ты… ты за эти месяцы стал для нее больше, чем родной отец. И для меня… — она запнулась. — Для меня тоже.
Он поднялся, обнял ее осторожно, как что-то хрупкое и драгоценное. И в этот момент из-за двери высунулась вихрастая голова Полинки:
— Дядь Егор, а ты теперь с нами жить будешь?
Они оба рассмеялись. Егор подхватил девочку на руки, подбросил вверх:
— Буду, Полинка. Если мама разрешит.
— Разрешу, — сказала Марья, и в ее голосе было столько тепла, что Егор почувствовал, как оттаивает последняя льдинка на сердце.
Свадьбу сыграли в июне, тихо, по-деревенски. Столы накрыли во дворе, собралось полсела. Дядя Миша играл на гармошке, бабы напекли пирогов, мужики выкатили бочку самогонки. Полинка в новом платье носилась между столами и всем рассказывала:
— Это мой папа! Мой папа приехал!
А Егор стоял рядом с Марьей, держал ее за руку и смотрел на село, которое еще год назад шарахалось от него, как от чумного. Теперь те же люди улыбались ему, поднимали чарки, хлопали по плечу.
— За Егора! — крикнул кто-то. — За настоящего мужика!
— За семью! — подхватили другие.
Егор поднял свою чарку, посмотрел на Марью, на Полинку, на небо над родным селом — чистое, высокое, июньское. И подумал, что, наверное, не зря он отсидел эти восемь лет. Может, судьба так и задумала: чтобы он вернулся, чтобы искупил свою вину, чтобы нашел то, что потерял.
А осенью пришло письмо. Без обратного адреса, с дальневосточным штемпелем. Егор вскрыл конверт трясущимися руками. Внутри был листок в клеточку, исписанный корявым почерком:
«Здравствуй, брат. Это я, Пашка. Живой я, здоровый. Работаю на стройке в Хабаровске, женился, сын растет. Долго не писал — стыдно было. Думал, ты меня винишь за все. Но тут узнал от земляков, что ты вернулся, что женился на Марье Вороновой, что село тебя приняло. Я рад, брат. Правда рад. Может, свидимся когда. Ты уж прости меня, если сможешь. Твой брат Пашка».
Егор прочитал письмо три раза, потом вышел во двор, где Марья развешивала белье, а Полинка играла с деревянной лошадкой, которую он ей вырезал.
— Марья, — позвал он. — Пашка объявился. Брат мой.
Она подошла, заглянула в письмо, улыбнулась:
— Ну вот, видишь? Все налаживается.
— Надо ему ответить, — сказал Егор. — И позвать сюда. Пусть приезжает. С женой, с сыном. У нас места много.
— Позови, — согласилась Марья. — Всем места хватит.
Егор посмотрел на нее, на дочку, на свой дом — крепкий, с новой крышей, с теплой печью, с окнами, глядящими на реку. И понял, что счастье — оно вот, рядом. Только руку протяни.
Он протянул. И оно не ушло.
Глава первая. Письмо на Дальний Восток**
Ответ Пашке Егор писал всю ночь. Марья не мешала — только поставила перед ним на стол чугунок с остывшей картошкой, кружку с чаем и тихо ушла в горницу, уложив Полинку спать. Егор сидел при керосинке, грыз кончик карандаша и смотрел на чистый лист бумаги так, словно перед ним лежала не страница из школьной тетради, а целая жизнь, которую надо было разложить по строчкам.
Он начинал трижды. Первый раз написал: «Пашка, здравствуй. Я не виню тебя». Перечитал, смял. Второй раз: «Брат, приезжай, поговорим». Тоже показалось не то. В третий раз вывел крупно, как когда-то на доске в сельской школе:
«Пашка! Живой я, здоровый. И ты, выходит, живой. Вот это главное. Приезжай. Адрес знаешь. Дом стоит. Марья тебе рада будет, и Полинка тоже. А про прошлое давай не будем. Я восемь лет думал, что виноват перед всеми, а теперь понял: виноват — это когда не хочешь исправлять. А я хочу. Приезжай, брат. Обнимемся. Твой Егор».
Отправил письмо на следующее утро. Почтальонша тетя Валя долго вертела конверт в руках, потом посмотрела на Егора поверх очков:
— На Дальний Восток? Родня, что ли?
— Брат, — сказал Егор. — Нашелся.
— Ну и слава богу, — вздохнула тетя Валя. — А то я уж думала, ты тут один как перст.
Ответ пришел через месяц. Пашка писал, что приедет весной, как только сойдет снег и дороги станут проходимыми. Что жена его, Наташа, родом из-под Иркутска, работает в детском саду, а сыну их, Степке, уже четыре года. Что на стройке он получил квартиру, но тянет его на родину, к земле, к лесу, к своим.
«Ты не представляешь, Егор, — писал он, — как я жду этой встречи. Всю жизнь бежал от того, что случилось. Думал, уеду — забуду. А оно вон как вышло: чем дальше, тем сильнее тянет. Наташа говорит: поезжай, раз надо. А я и сам чувствую — надо».
Егор дочитал письмо, сложил вчетверо, спрятал в нагрудный карман куртки — поближе к сердцу. В тот вечер он долго стоял во дворе, смотрел на звезды, на темную полосу леса за рекой, и думал о том, что жизнь, оказывается, умеет разворачиваться в обратную сторону. Была пустота — стала полнота. Была вина — стало прощение. Была дорога в никуда — стала дорога домой.
**Глава вторая. Встреча**
Пашка приехал в конце апреля, когда на полях сошел снег, а по дорогам побежали мутные ручьи. Рейсовый пазик, тот самый, что восемь лет назад высадил Егора на развилке, теперь привез его брата. Егор встречал на том же месте. Только теперь у него за спиной стояла Марья в теплой куртке, а рядом прыгала Полинка, держа в руке деревянную свистульку — подарок «от папы».
Пазик затормозил, выпустил облако сизого дыма. Дверь со скрипом открылась, и на разбитую бетонку вышел мужчина. Худой, в потертой джинсовой куртке, с небольшим рюкзаком за плечами. За ним — женщина в цветастом платке, с ребенком на руках.
Егор шагнул вперед. Пашка замер, глядя на него во все глаза. Между ними было двадцать шагов, восемь лет и столько всего, что ни словом, ни вздохом не выскажешь.
— Здорово, брат, — хрипло сказал Егор.
Пашка моргнул. Потом губы его дрогнули, он быстро зашагал вперед и уткнулся Егору в плечо. Мужчины обнялись — крепко, молча, так, что кости хрустнули. Полинка от неожиданности спряталась за Марью, но потом выглянула и заулыбалась.
— Ну все, хватит, — сказал Егор, отстраняясь и вытирая ладонью лицо. — Пойдемте в дом. Марья блинов напекла.
За столом сидели долго. Пашка рассказывал про Хабаровск, про стройку, про то, как тяжело было одному в первые годы, как познакомился с Наташей, как родился Степка. Наташа оказалась женщиной спокойной, с мягким голосом и внимательными глазами. Она сразу понравилась Марье — то ли тем, как ловко управлялась с ребенком, то ли тем, как просто и без жеманства держалась за столом.
— А ты, значит, Егор, плотник? — спросила она. — Пашка говорил, ты с детства с деревом дружишь.
— Дружу, — кивнул Егор. — Даже в колонии не бросил. Там мастер был, Николай Петрович, царствие ему небесное. Он меня всему и научил. Говорил: дерево — оно живое, пока ты его руками трогаешь. А как перестанешь — так и оно умрет.
— Хороший был человек, — тихо сказал Пашка.
— Хороший, — согласился Егор.
Полинка к концу вечера уже вовсю играла со Степкой. Мальчик оказался таким же вихрастым и непоседливым, как она, и они быстро нашли общий язык. Степка с восхищением разглядывал деревянных лошадок и медведей, которых Егор вырезал, и Полинка с гордостью объясняла:
— Это мне папа сделал! Он все умеет!
Пашка вздрогнул, услышав это «папа». Посмотрел на Егора. Тот только плечами пожал — мол, так уж вышло.
— Ты ей как отец стал, — сказал Пашка позже, когда вышли покурить на крыльцо.
— Так получилось, — ответил Егор. — Она хорошая девчонка. И Марья хорошая. Я, Пашка, знаешь, только теперь понял, что такое жить по-настоящему. Не для себя, а для кого-то.
Пашка молчал. Потом сказал:
— А я, Егор, всю жизнь виноватым себя чувствовал. Если бы я тогда в клубе не полез, ты бы не… — Он замолчал.
— Брось, — жестко сказал Егор. — Что было, то было. И знаешь что? Я в колонии много думал. Пришел к одной простой мысли: если бы я тогда не ударил, он бы тебя монтировкой убил. Или покалечил. Ты был пацаном, шестнадцать лет. Я защищал тебя. А то, что так вышло… Это судьба. Значит, так надо было. Значит, я должен был пройти через это, чтобы понять что-то важное.
— И что ты понял?
Егор затянулся, выпустил дым в темное небо.
— Что человек — это не то, что он сделал. А то, что он делает потом. Вот и все.
Пашка долго смотрел на него. Потом кивнул:
— Ну, тогда, брат, давай делать. Вместе.
**Глава третья. Новая жизнь**
Пашка с семьей остался. Председатель сельсовета, после долгих разговоров и хлопот, выделил им дом на другом конце села — старый, но крепкий, с большим двором и огородом. Егор помогал брату с ремонтом: перебрали крышу, сложили новую печь, вставили окна. Работали вместе, как когда-то в детстве, и это было лучше любых слов.
Наташа быстро освоилась. Устроилась в сельский детсад, где как раз освободилось место. Степка пошел в ту же группу, что и Полинка, и они стали неразлучными друзьями. Марья с Наташей тоже сблизились — вместе ходили за грибами, вместе консервировали на зиму, вместе сидели на кухне за чаем, обсуждая мужей, детей и деревенские новости.
Егор работал в леспромхозе официально. Степан Ильич, который когда-то кричал на суде, теперь здоровался с ним за руку и называл не иначе как «Егор Михалыч». Плотницкая бригада под его началом отремонтировала школу, клуб, медпункт. Село понемногу оживало: возвращались люди, которые уехали в город в поисках лучшей доли, открывались новые магазины, по вечерам на улицах слышались детские голоса.
В июне Марья сказала Егору, что ждет ребенка. Он сначала не поверил, потом схватил ее на руки и закружил по двору так, что Полинка завизжала от восторга.
— Тише ты, сумасшедший! — смеялась Марья. — Уронишь!
— Не уроню, — сказал Егор. — Никогда.
Он стал еще более заботливым. Сам носил воду, сам топил печь, сам готовил, когда Марья уставала. Полинка ревновала немного, но Егор находил время для обеих: с одной вырезал новую свистульку, другой массировал уставшую спину. Марья смотрела на него и думала, что, наверное, не зря судьба свела их вместе. Два одиноких человека, потерявших все, нашли друг друга на пепелище и построили новый дом.
А в июле произошло событие, которое окончательно укрепило положение Егора в селе.
На дальнем конце, у самого леса, жила баба Нюра — старуха восьмидесяти лет, одинокая, гордая и нелюдимая. Она ни с кем не разговаривала, никого не пускала во двор, и про нее в селе ходили разные слухи: то ли она ведьма, то ли просто сумасшедшая. Дом у нее был старый, покосившийся, с провалившейся крышей. Егор несколько раз предлагал помочь, но она только отмахивалась:
— Иди, иди, милок. Прожила я без тебя восемьдесят лет, проживу и еще сколько бог отмерит.
А в июле ударила жара. Тридцать пять градусов, сушь, ни капли дождя. И в один из вечеров над лесом поднялся столб дыма. Пожар! Да такой, что зарево было видно за несколько километров.
Село всполошилось. Мужики похватали лопаты, ведра, побежали к лесу. Егор был среди первых. Огонь шел стеной, трещал, ревел, перескакивал с дерева на дерево. Ветер гнал его в сторону села.
— Баба Нюра! — вдруг закричал кто-то. — Она же там, у леса!
Егор обернулся. Действительно, дом старухи стоял прямо на пути огня. И никто не знал, вышла ли она.
— Я пойду, — сказал Егор.
— Сдурел?! — заорал дядя Миша. — Там же пекло!
— Я пойду, — повторил Егор и, намочив тряпку в ведре с водой, обвязал лицо, накинул на плечи мокрый брезент и побежал.
Он успел. Баба Нюра сидела в сенях, прижав к груди старый альбом с фотографиями, и не могла встать — ноги отнялись от страха. Егор подхватил ее на руки, вынес во двор, посадил на завалинку. Потом вернулся и вынес еще сундук с документами, который она просила спасти.
Через полчаса дом бабы Нюры загорелся. Сгорел дотла. Но сама старуха была жива.
На следующее утро, когда пожар потушили, все село собралось у правления. Баба Нюра сидела на лавке, укутанная в чужой платок, и молчала. А потом вдруг встала, подошла к Егору и поклонилась ему в пояс:
— Спасибо тебе, милок. Век не забуду.
— Да что вы, баба Нюра, — смутился Егор. — Любой бы так поступил.
— Не любой, — сказала старуха. — Ох, не любой.
С этого дня в селе к Егору стали относиться по-другому. Не просто как к хорошему работнику или мужику, который искупил свою вину. А как к человеку, на которого можно положиться в любой беде. Настоящему. Своему.
**Глава четвертая. Старая боль**
Но не все было гладко. В августе, когда Марья была уже на седьмом месяце, в село приехал человек, которого Егор меньше всего ожидал увидеть.
Звали его Виктор Кузьмин. Он был младшим братом того самого шабашника, которого Егор восемь лет назад ударил в драке. Того самого, который погиб.
Виктор приехал не скандалить и не мстить. Он приехал искать правду. Он был худой, усталый, с потрепанной сумкой и глазами человека, который много лет живет с одной мыслью и не может от нее избавиться.
— Мне сказали, что ты вернулся, — сказал он Егору, когда они встретились у магазина. — Я не приехал ругаться. Я просто хочу понять. Ты убил моего брата. И я должен знать, почему.
Егор смотрел на него и не отводил глаз.
— Пойдем, — сказал он. — Поговорим. Без свидетелей.
Они сидели на берегу реки, на старом поваленном дереве, и разговаривали три часа. Егор рассказал все, как было: про драку, про монтировку, про Пашку, про то, как все вышло. Не оправдывался, не просил прощения. Просто говорил правду.
Виктор слушал молча. Потом сказал:
— Я знаю, что Витька был не ангел. Он и до этого в драки лез, и пил, и мать с ним намучилась. Но он был мой брат. Единственный.
— Я знаю, — сказал Егор. — И я не прошу меня прощать. Я просто хочу, чтобы ты знал: я не хотел. И я отсидел. Восемь лет. Не для того, чтобы откупиться, а потому что должен был. А теперь я живу. И стараюсь жить так, чтобы больше никому не пришлось страдать из-за меня.
Виктор долго молчал. Потом встал, протянул руку:
— Ладно. Я не знаю, прощу ли когда-нибудь. Но зла на тебя больше не держу. Живи.
Они расстались. Егор смотрел, как Виктор уходит по дороге, и чувствовал, как внутри что-то отпускает. Он не знал, увидит ли его еще когда-нибудь. Но почему-то был уверен: этот разговор был нужен им обоим.
Дома Марья ждала его на крыльце. Она все поняла по его лицу.
— Ну что? — спросила она.
— Поговорили, — сказал Егор. — Кажется, отпустило.
Она обняла его, прижалась к плечу:
— Ну и слава богу. А теперь иди руки мыть. Ужин готов.
**Глава пятая. Рождение**
В сентябре у них родилась дочка. Марья рожала в райцентре, в больнице. Егор ждал в коридоре, ходил из угла в угол, курил, не мог найти места. Пашка сидел рядом, держал его за плечо и говорил:
— Спокойно, брат. Все будет хорошо.
И все действительно было хорошо. Девочка родилась крепкая, горластая, с темными волосами и ясными серыми глазами, как у Марьи. Назвали ее Аней — в честь матери Егора и Пашки.
Когда Егор впервые взял ее на руки, он испугался. Она была такая маленькая, такая хрупкая, что он боялся дышать. Но она посмотрела на него своими серыми глазами, и он понял: вот оно. Счастье. Вот для чего он жил, для чего сидел, для чего вернулся.
— Ну здравствуй, Анечка, — прошептал он. — Я твой папа. Я тебя никому не дам в обиду. Никогда.
Полинка, когда их выписали, сначала насторожилась. Ревность — дело серьезное. Но Егор нашел подход: он брал ее на руки вместе с Аней, сажал рядом, и говорил:
— Ты старшая. Ты мне помогать будешь. Смотри, какая она маленькая. Без нас с тобой пропадет.
Полинка прониклась. Она носила пеленки, качала кроватку, пела колыбельные. И вскоре уже сама не могла дождаться, когда сестренка проснется, чтобы с ней поиграть.
А в ноябре Пашка сказал:
— Егор, а давай построим новую баню? Общую. На два двора. Как раньше, когда родители живы были.
Егор посмотрел на него и улыбнулся:
— Давай.
Они построили баню к концу зимы. Светлую, просторную, с большой печью и парилкой. По субботам теперь мылись всей семьей — Егор, Марья, Полинка, Аня, Пашка, Наташа, Степка. Потом сидели на веранде, пили чай с медом и сушками, и Егор думал, что вот это и есть настоящая жизнь. Простая, теплая, своя.
**Глава шестая. Возвращение**
А весной в село вернулся еще один человек. Тот, кого Егор не ожидал увидеть никогда. Старый мастер Николай Петрович, тот самый, что учил его плотницкому делу в колонии.
Оказалось, что он вышел на пенсию, освободился и уехал из Воркуты. А куда ему было ехать? Ни родни, ни близких. И тут вспомнил он про Егора, про его рассказы о родном селе, о реке, о лесе. Взял билет — и приехал.
Егор встретил его на том же пятачке, где когда-то высаживал пазик. Николай Петрович постарел, поседел, но глаза были те же — острые, внимательные, с хитринкой.
— Ну что, Егор Михалыч, — сказал он, — принимай гостя.
— Николай Петрович! — Егор обнял старика, не сдерживаясь. — Вот это сюрприз! А я думал, вы так и останетесь там.
— А что там? Север, холод, казарма. А у тебя, говорят, тут рай земной. Баня, речка, ребятишки. Вот я и приехал. Стар я уже один-то.
Егор поселил его у себя, в маленькой комнатушке, которую когда-то занимал Пашка, когда приезжал в гости. Николай Петрович быстро нашел общий язык со всеми: с Марьей — потому что уважал порядок и чистоту, с Пашкой — потому что оба любили поговорить о работе, с Полинкой и Степкой — потому что умел вырезать такие свистульки, что и Егору было не под силу.
А вскоре старик стал главным помощником Егора в плотницкой бригаде. Он знал столько секретов мастерства, что мужики ходили к нему толпами. И вскоре в селе появилась своя артель — «Егор и К°», которая брала заказы не только в округе, но и в райцентре.
**Глава седьмая. Испытание**
Но жизнь не бывает без испытаний. В сентябре, когда Ане исполнился год, на село обрушилась новая беда. Паводок.
Река, которая до этого спокойно текла за околицей, вдруг вздулась, посинела, вышла из берегов. Вода поднялась так высоко, что затопила нижние улицы. Дома, где жили старики, оказались отрезанными от остального села. Света не было, связи не было, продукты кончались.
Егор собрал мужиков. Пашка, дядя Миша, Степан Ильич, молодой участковый, который к тому времени уже женился на местной девушке и остался в селе, — все пришли на зов.
— Надо вывозить людей, — сказал Егор. — В первую очередь стариков и детей.
Они сделали плоты из бревен и досок, на которых переправляли людей через разлившуюся реку. Егор работал наравне со всеми, а иногда и больше всех. Он вытащил из затопленного дома трех старух, вынес на руках парализованного деда, спас собаку, которая сидела на крыше сарая и выла от страха.
На третий день паводка случилось самое страшное: вода подмыла фундамент школы, где временно разместили эвакуированных. Здание начало крениться. Егор первым заметил трещину на стене и закричал:
— Все на улицу! Быстро!
Он вывел всех — двадцать три человека, включая детей и стариков. А через час стена школы рухнула. Если бы не он, погибли бы люди.
Когда вода спала, село подсчитывало убытки. Разрушенные дома, размытые дороги, погибший урожай. Но главное — все были живы.
На общем собрании председатель сельсовета встал и сказал:
— Мужики, бабы. Я предлагаю выбрать Егора Михалыча главой сельского поселения. Он себя показал. В беде не бросил, людей спас. Кто за?
Село проголосовало единогласно.
Егор сначала отказывался:
— Да какой из меня глава? Я плотник. Я руками работать привык.
Но Марья сказала:
— Егор. Ты уже всем все доказал. И себе в первую очередь. Если люди просят — надо браться.
И он взялся. Стал главой, но работы не бросил. По-прежнему ходил с топором, по-прежнему чинил крыши и складывал печи. Только теперь еще и решал вопросы: где деньги на ремонт школы взять, как дорогу до райцентра проложить, как молодежь в селе удержать.
А Пашка стал его правой рукой. Вместе они провернули несколько важных дел: добились финансирования на новую школу, провели газ, открыли в селе столярную мастерскую, где работали и местные мужики, и приезжие.
**Глава восьмая. Счастье**
Прошло пять лет.
Село изменилось до неузнаваемости. Новые дома, новые заборы, новые лица. Молодежь не уезжала, а оставалась: кто в мастерской работал, кто в школе, кто в медпункте. Марья заведовала медпунктом, Наташа — детсадом. Пашка руководил стройкой, Николай Петрович, несмотря на возраст, все еще преподавал в мастерской плотницкое дело.
У Егора и Марьи подрастали две дочки. Полинка уже ходила в шестой класс, мечтала стать врачом, как мама. Аня была бойкой пятилетней девчонкой, которая обожала сидеть у отца на коленях, пока он вырезал очередную деревянную игрушку.
По вечерам вся большая семья собиралась за одним столом. Егор, Марья, Полинка, Аня, Пашка, Наташа, Степка, Николай Петрович. Пили чай, разговаривали, смеялись. Иногда вспоминали прошлое, но больше говорили о будущем.
— Пап, а ты когда-нибудь жалеешь, что так вышло? — спросила однажды Полинка, когда они сидели на крыльце вдвоем.
Егор посмотрел на нее, на ее серьезные глаза, на ее тонкие пальцы, которые уже начинали тянуться к книжкам и тетрадкам.
— Жалею, — сказал он честно. — Что тот человек погиб. Что мать не успела увидеть, как я вернулся. Что Пашка столько лет мыкался по свету. Но знаешь что, дочка? Если бы не все это — не было бы ни тебя, ни Ани, ни Марьи, ни этого села. Я бы, может, так и остался веселым Егоркой, который живет сегодняшним днем и не думает о завтрашнем. А теперь я знаю цену всему. И каждому дню рад.
Полинка обняла его:
— Я тебя люблю, пап.
— И я тебя, — сказал Егор. — И маму, и Аню, и всех вас.
Ветер дул с реки, пахло прелой листвой и дымом из бани. Над селом опускались сумерки. Где-то играла гармонь, где-то лаяли собаки, где-то смеялись дети.
Егор сидел на крыльце своего дома, смотрел на родное село и думал о том, что жизнь — она как река. Иногда бурная, иногда тихая. Но всегда одна. И если ты нашел свое русло, то никакие повороты тебя уже не собьют.
Он нашел. И держался за него крепко.
*Конец*
—
**Эпилог**
Через десять лет в селе поставили памятник. Не героям войны и не великим людям. Просто мужику с топором в руках, который стоит на берегу реки и смотрит вдаль. На постаменте выбили слова:
«Егору Михалычу. Человеку, который вернулся домой».
Егор сначала ругался: мол, что за глупости, зачем деньги тратить. Но потом смирился. Когда памятник открывали, он стоял в сторонке, смотрел, как Полинка — уже взрослая, студентка медицинского — произносит речь, как Аня — совсем еще девчонка — режет красную ленточку, и чувствовал, что в горле стоит ком.
Марья стояла рядом, держала его за руку. Пашка хлопал его по плечу. Николай Петрович, совсем уже старый, сидел на лавочке и вытирал глаза платком.
А потом был салют. Не настоящий, конечно, — из охотничьих ружей. Но грохотал так, что эхо катилось по реке и уходило в лес.
И Егор подумал: вот она, жизнь. Прожита не зря.